— Я сам сидел в Казанской тюрьме, — сердито бросил матрос, и испытал повадки этих шакалов на своих ребрах. — Матрос снял с плеча трехлинейку. — Чего с ними чикаться, в расход их, шмакодявок, надобно, коль душегубствовали здесь.
— Я не расстреливал, я никого не убивал, — запричитал писклявым голосом один из надзирателей. — Вот он сам может сказать, — показывая рукой на Измайлова, голосил надзиратель, — шо я отговаривал других, шоб не убивали ево в камере. Ето вот все он, — ткнул пальцем надзиратель в грудь своего коллеги, — он душегубствовал, сполнял приговоры-то, стрелял большевиков, которые якобы с фронту убегали.
— Ах ты, шакал, шмакодявка, — матрос передернул затвор винтовки, — дак он наших, говоришь, убивал.
Соловьев, останавливая матроса, решительно положил руку на винтовку, и дуло ее уперлось в пол.
Но в это время надзиратель стремительно выхватил из кармана пистолет и, направив его на матроса, нажал на спуск. Сухо щелкнул боек. Выстрела не последовало! Надзиратель в спешке забыл дослать патрон в патронник. И, сообразив это, попытался было исправить свою ошибку. Но лежавший рядом с ним другой надзиратель проявил вдруг завидную прыть: быстро схватил того за руку и, как бульдог, вцепился зубами в запястье. Прогремевший выстрел, к счастью, ничего, кроме испуга, не причинил присутствующим.
Матрос не мешкая подскочил к борющимся и крепко долбанул вооруженного надзирателя прикладом по спине. Тот охнул и кулем замер на полу.
— Его мы будем судить, — твердо, как приказ, объявил свое решение Соловьев, глядя на распластавшегося надзирателя. — Ответит все свои злодеяния. — Он поднял с пола пистолет надзирателя и обернулся к Измайлову: — Ну как, Шамиль, не почувствовал еще, что ты на свободе. А?
— Еще нет, не почувствовал… Но все равно уже стало полегче…
— Ну, а кто друг, а кто враг, ты все-таки почувствовал? — улыбнулся Соловьев.
— Еще бы! — быстро ответил Измайлов. — Всю жизнь буду чувствовать, всю жизнь буду помнить и знать.
— И будешь за своих друзей драться? — как-то обыденно просто спросил Василий Николаевич.
— Буду… Буду бороться… Буду драться…
Соловьев шагнул к юноше и положил руку ему на плечо.
— Сейчас, Шамиль, такое время, что с голыми руками бороться будет трудно. Держи, — и он протянул юноше пистолет. — Пригодится в нашем революционном деле.
Потом, уже на улице, Соловьев сказал Измайлову, что прошлой ночью власть в Петрограде перешла в руки Советов и что Временное правительство низложено.
— Товарищ комиссар, — обратился к Соловьеву пожилой седоусый рабочий в промасленном ватнике, — а что с империалистами да с купчиками делать? Не хотят они добровольно ничего отдавать. Саботируют национализацию.
— А ты как думал, товарищ Габдуллин, что они от радости до потолка запрыгают да сами свои кладовки начнут вытрясать?
— Понятно, — сказал рабочий, поправляя кепку. — Значит, ежели саботируют наше дело, то тащить их сюда, в тюрьму.
— Правильно догадался, Шарип Габбасович, направляйте саботажников сюда.
— А ежели как будто не саботируют, а требуют какую-нибудь бумагу от властей, тогда вроде того что они с удовольствием будут подчиняться нашим требованиям. Вот, к примеру, купчина… как ево… — рабочий полез в карман за бумажкой, — вспомнил, купец Галятдинов. Этот самый богатей так и потребовал бумагу. Говорит: «Во всем должен быть порядок, уважаемый начальник. А ежели новая власть письменно повелит мне, дак я мигом да с радостью доставлю все чин чинарем куда следует. Все, говорит, отдам народу, ничего не пожалею». Вроде того что, мол, давно ждет-дожидается этой власти. Говорил он о помощи, которую якобы оказывал тайно подпольщикам-большевикам, подобно той, какую оказывал миллионер Савва Морозов в девятьсот пятом году.
При упоминании купца Галятдинова Шамиль напрягся, затаив дыхание, не понимая и сам, чего было больше у него на душе, что вызвало это напряжение: ненависти к купцу, любви, теплившейся еще в сердце к его дочери, или крайнего любопытства, вызванного сведениями, достойными удивления.
Тем временем рабочий Габдуллин передал Соловьеву бумагу и пояснил:
— Это список большевиков, которых, как утверждал Галятдинов, он спас в свое время.
— Интересно, интересно, — скороговоркой проронил Соловьев, углубляясь в список. — Ага, кажется, есть и знакомые. Знал Зиганшина, но он был в июле схвачен ищейками Керенского и расстрелян. А вот Ямашев жив. И его можно спросить. Но он сейчас, кажется, в Казани.