— Не верю я в доброту этого купца, — отозвался Измайлов. — Сдается мне, что он что-то затевает. Во всяком случае, пытается выиграть время.
— Возможно, — задумчиво произнес Соловьев. — Но эта затяжка времени — детское недомыслие. Эта власть пришла не на неделю и не на месяц, а навсегда. Мы ведь быстро проверим этот список. Если это обман, то он шутит с огнем.
— Возможно, и он, этот Галятдинов, так думает, — заметил Измайлов. — Он не лишен ума. И если предположить, что список — это мякина, туфта, то он реально рассчитывает лишь на несколько дней, которые ему нужны позарез.
— А сколько дней-то нужно, чтобы сгонять в Казань да хотя бы одного подпольщика поспрошать об этом купчишке? — спросил Габдуллин.
— За два дня можно вполне управиться, — ответил Соловьев.
— А ежели телеграфировать? — подал идею рабочий.
— С телеграфом, с его помощью конечно же покороче будет. — Соловьев положил список в карман. — При благоприятном стечении обстоятельств можно управиться часов эдак за шесть — восемь. А может, и быстрее.
— Вот именно так думает и купец Галятдинов, — снова отозвался Измайлов. — И он, видимо, рассчитывает на несколько часов. Возможно, он уже сейчас из ворот выезжает, бежит.
— Ну да? — опешил Габдуллин. — Неужели?
— А где гарантия, что кто-то из здешних большевиков не знает кого-нибудь из этого списка? — спросил Соловьев. — Может, сюда в Чистополь, прислали большевика Хусаина Ямашева из Казани. Ведь может же быть такое? Может. Стало быть, Шамиль прав, что этот богатей с ценностями уже ускакал.
Соловьев приказал, чтобы быстро подали пролетку.
— А ну-ка, братцы, давайте скорее рассаживайтесь — да на купеческий двор…
Еще когда рабочий Габдуллин упомянул о купце Галятдинове, Измайлов вместе с напряжением ощутил неожиданно и прилив бодрости. Хотя ноги его держали плохо, но он изо всех сил крепился. И когда Шамиль уселся в извозчичью пролетку — почувствовал облегчение.
Соловьев понимал его самочувствие, спросил юношу:
— Может, не поедешь, Шамиль? Ты ведь еще плох. А я скоро вернусь и отведу тебя домой к себе. Ну как, идет?
— Василий Николаевич, разрешите и я с вами.
Соловьев посмотрел на него и ничего не ответил. Он молча протянул Габдуллину вожжи.
— Давай, Шарип Габбасович, правь лошадкой. Ведь ты дорогу ту хорошо знаешь.
Через четверть часа они уже въезжали в ворота купеческого двора. Навстречу им вышел Хатып и купеческий сторож.
— Кто такие? — подозрительно оглядывая пролетку, недовольным голосом спросил Хатып. — Чего надобно?
— Нам нужен хозяин, — Соловьев проворно соскочил с пролетки. — Он дома?
— Нет его, — тем же тоном вещал Хатып, вглядываясь в лицо Шамиля. — В гости поехал.
— А куда и к кому? — быстро осведомился Соловьев.
— Вот уж не знаю. Он не имеет моды кому-нибудь докладывать, — чуть ли не со злорадством отвечал работник.
— Он один уехал? — поинтересовался Габдуллин, все еще не веривший, что хозяин обвел его вокруг пальца и благополучно бежал.
— Нет, господин хороший, не один.
— И Дильбару увез с собой? — не удержался от вопроса Шамлиь.
На какое-то короткое время Хатып замолк, выкатив глаза от удивления. Потом, не спеша, растягивая слова от удовольствия, с издевкой произнес:
— Голосок уж больно знакомый. Кем же ты, красавчик, будешь-то, а? Уж не тем ли женишком, которого будущий тестюшка в тюрьмушку послал отдыхать за разбой. Неужто свататься нагрянул? — И уже злобно: — Мало тебя, стручок-сморчок, отделали. Тебе надо было руки-ноги переломать, чтобы по ночам по чужим дворам не лазал… И я еще с тебя должок не получил.
— Сейчас вернешь, если очень захочешь, — холодно произнес Измайлов с оттенком того тона, который обычно ничего хорошего не предвещает. — Он медленно, как дряхлый старец, сошел с пролетки и поплелся к крыльцу дома.
Дорогу ему преградил Хатып, который еще и не слыхивал, что произошло в стране, в Чистополе за минувшие сутки. Прошедшую ночь он провел в чайхане, отмечал день своего рождения. Потом проспал до обеда, и еще сонного его стащили с постели: срочно понадобился Нагим-баю. Час назад хозяин тоном приказа велел смотреть строго-настрого за домом, за амбарами, за всем подворьем, вручив в знак особого доверия, как он сказал, вороненый немецкий маузер в деревянной кобуре. При этом купец бодро напутствовал: «Если что, не стесняйся, употреби эту штуковину. Меня знаешь, все улажу». И, прихватив два огромных чемодана, укатил на тройке лучших лошадей со своим семейством в неизвестном направлении, оставив дома лишь старуху мать.