Олькеницкий отпил из алюминиевой кружки воды и негромким голосом продолжал:
— Человек без самокритики часто напоминает пьяного или помешанного, из которого время от времени вырывается, как пар из паровозного котла, буйство пороков, гниль характера, окутывая его в непроницаемую туманную пелену глупости.
Председатель ЧК снял пенсне и близоруко сощурился.
— Дорогие мои товарищи, нужно нам всем без исключения запомнить одну вещь: тот, кто часто не бранит себя мысленно в порядке самоанализа за свои поступки — действия или бездействия, — тому приходится ругать себя громогласно в порядке вынужденной самокритики, а чаще с успехом это делают за него другие окружающие люди.
В комнате стояла звенящая тишина: каждый боялся пропустить какое-нибудь важное для себя слово, потому как перед ними выступал интеллигент, человечный и скромный по натуре.
Совещание закончилось, когда большие напольные часы, что стояли в углу кабинета председателя ЧК, звонко пробили полдень. Измайлову было велено остаться, когда сотрудники начали расходиться по своим комнатушкам.
— Вот что, Шамиль, — обратился к нему Олькеницкий, — берите сейчас вот эту бумажку и хорошенько подумайте: что нужно в первую очередь по ней предпринять. — Он подал ему клочок газеты. — Через часок зайдите ко мне. И еще. Сегодня после обеда свободные сотрудники поедут на стрельбище. Проведенные операции показали: стрельба у нас заметно хромает. Так что собирайтесь и вы. Будем осваивать все виды стрелкового оружия. Кстати, как у вас с этим делом?
— Стрелял только в тирах из винтовки-воздушки.
— Ну, тем более вам это надо.
Измайлову поставили стол в просторной комнате с двумя окнами выходящими в сторону запущенного купеческого сада. В этой комнате работало еще несколько чекистов. Вскоре он быстро со всеми перезнакомился и, присев за стол, начал вчитываться в текст, написанный фиолетовыми чернилами ровным мелким почерком:
«Председателю ЧеКушки
Олькеницкому!
Вчерася я угощался в ресторации „Казанское подворье“ с Санькой-анархистом-антихристом. Дак вот, этот Санька на ухо мне шепнул, что ихнее бюро анархистов замышляет громадный мировой шухер. Советовал и мне туды поспешать, потому как всем потом обломится что-то хорошее, вроде вкусной манки на золотом подносе. А это дело будет прикрываться фейерверком на пороховом заводе.
Измайлов вновь и вновь перечитывал этот текст, но каких-то полезных неожиданных мыслей в голове не появлялось. Он только возмутился тем, как оскорбительно назвал этот некто Сабантуев его организацию.
«Может, это действительно какой-нибудь большой охотник до выпивки или вообще спившийся субъект, если у него такие ассоциации с бутылочными четвертинками. Ведь именно так выпивохи называют чекушками четвертинки с водкой. Ну, допустим, что это пьянь писала. Что из этого? А то, что для пьяницы чекушка — это не нечто презрительное, а наоборот. — Измайлов усмехнулся про себя. — Дурак ты, Шамиль. Тоже мне, сделал логический умный вывод. Скажи об этом Олькеницкому — поди, с полчаса будет смеяться. И правильно сделает. Вот тебе и логика с латынью. Лучше бы я уж тогда молчал, что изучал эти предметы. Легче бы было при докладе. Не ожидал бы он тогда от меня чего-то большего. С неуча-то какой спрос?»
Измайлов сидел как на горячих кирпичах, то и дело поглядывая на настенные часы, висевшие в простенке между окнами. Стрелка неумолимо приближалась к часу дня, когда он должен был докладывать свои соображения.
Если он, этот выпивоха, не преследовал цель оскорбить ЧК, то возможно, что он написал правду, то есть то, что действительно слышал. Но почему тогда не указал свой адрес? А может, он считает себя известным человеком, которого многие знают. Ведь многие алкоголики часто считают свою персону довольно значимой и известной.
Поэтому он, возможно, полагает, что мы в поисках его прямиком двинем в этот ресторан. Значит, перво-наперво надо посетить это заведение. А дальше? Если это вымышленная фамилия? Значит ли это, что писуля — ерунда, чепуха на рыбьем жире?
Молодой чекист лихорадочно взглянул на часы: оставалось пять минут! А если никакого Сабантуева нет, то это еще не значит, что анархисты ничего не замышляют. Очень может быть, что это сообщение правдивое, но заявитель хочет остаться в тени вообще или до поры до времени. Скажем, когда ему будет выгодно, может заявить, что именно он сигнализировал об этом. Вполне возможно. Измайлов напрягал голову изо всех сил.