— Справедливо, Вера. Все это так, — согласился с ней Олькеницкий. — Но теоретически можно предположить такую ситуацию: записку нам написал субъект, который имеет зуб как на германскую разведку, так и на анархистов. Может быть такое?
Все присутствовавшие молчали.
— Может, — вдруг ответил Измайлов. — Но это возможно, если речь идет о немецком агенте, который по каким-то причинам хочет отделаться от своих, либо наоборот, свои хотят его убрать, а он об этом узнал. Но может быть и несколько другая ситуация: автор письма в ЧК когда-то пострадал от кайзеровской разведки и от анархистов. И теперь, как говорится, исповедует другую веру, скажем, эсеровскую или монархическую. Во всяком случае, этот субъект, допустим Дардиев, подделал записку (а это косвенно подтверждает и милиция по наущению, приказу, а может, просто за хорошую мзду того человека, который и был связан с германской разведкой. Либо, по крайней мере, этот Дардиев сам был связан с иностранной разведкой, а теперь входит в одну из двух известных нам организаций.
Олькеницкий и Брауде переглянулись. И председатель губчека улыбнулся.
— А нашему молодому коллеге палец в рот не клади — откусит по плечо. Зубастый. А?
— Есть такой грешок, — сказала Вера Петровна, улыбнувшись. — Не случайно он вышел и на Сабантуева.
Измайлов покраснел. Он хотел сказать, что это вышло совершенно случайно. Но вместо этого, распираемый радостью, промямлил, что он только фактически повторил, а может, в какой-то степени увязал сказанное ими обоими. Но не более. И что он, Измайлов, сейчас не откладывая в долгий ящик, примется изучать архивы военной контрразведки за последние два-три года.
Архив казанской военной контрразведки, касающийся германской агентуры, был до смешного мал: всего одно дело толщиной с палец да две тощие, словно побывавшие под прессом, серые папки, покрытые ржавыми пятнами и пылью.
В одной из папок, датированной девятьсот пятнадцатым — девятьсот шестнадцатым годами, содержались заявления обывателей, мещан, служащих, а также сообщения от платных осведомителей о подозрительных действиях агентов, подколоты справки, составленные разными чинами контрразведки, которые свидетельствовали о принятых ими мерах.
Измайлов, сопоставляя эти заявления и составленные по ним справки, заметил, что некоторые офицеры контрразведки не очень-то старательно исполняли свои обязанности. В справках содержалось немало пробелов, уязвимых мест. Некоторые факты вообще оставались без внимания. «Ну, конечно, им же некогда работать, — подумал чекист. — Кто же тогда заполнит рестораны? Кто будет забавлять девиц? Это ж исстари их вторая специальность».
Вторая папка за семнадцатый год оказалась тоже тощей: в ней находилось с десяток страниц, среди которых было несколько сообщений от разных лиц. Но одна из бумаг заставила Измайлова вздрогнуть: в ней излагались сведения, факты, с которыми он невольно однажды столкнулся. Тогда развернулись такие события, связанные с этими фактами, которые едва не привели его на эшафот, к гибели. То было сообщение начальника Чистопольской школы прапорщиков полковника Кузнецова начальнику контрразведки Казанского военного округа о том, что его пытается завербовать германская разведка.
«Вот оно что! — Кровь прилила к его голове, и перед глазами запрыгали светлячки. — Вот откуда растут корни того преступления, которое пытались мне прилепить как собачье дерьмо. Полковник Кузнецов не захотел быть кайзеровским агентом, за что поплатился своей жизнью. И убийство его свалили на меня. Во всяком случае, это пытался сделать всеми неправдами следователь Алтынбай Серадов. Встретить бы его, гада, сейчас».
Измайлов повертел в руках почтовую бумажку, обрамленную голубыми орнаментами, с текстом, который он выучил почти что наизусть и отложил ее в сторону. К этой бумажке прилагалось лишь распоряжение начальника контрразведки Казанского военного округа полковника Кузьмина: «Расследование дела о попытке вербовки германской агентурой полковника А. П. Кузнецова и его гибели возложить на капитана Мулюкова Т. А.»