Измайлов пробежал было мимо женщины, склонившейся над убитым, но ему вдруг показалось в ней что-то знакомое, и он остановился. И когда пригляделся — остолбенел. Быть не может!
Он не мог поверить своим глазам: перед ним была Дильбара! Его любимая девушка, о встрече с которой он даже не помышлял. Не надеялся. А в последнее время даже не мечтал. И вдруг ОНА. Здесь. В Казани. На Островского. И… с бандитами. Это совершенно не укладывалось в голове. Никак. Ни с какой стороны. Что же это?! Как же это так?!
Только что убегавшая вместе с его врагами женщина вдруг обернулась, как в мрачном сне, его любимой девушкой. Но эта явь была подобна кошмарному сну: Дильбара с искаженным от ужаса и боли лицом придвинулась к Шамилю вплотную и вцепилась ему в горло. Он не сопротивлялся, руки его бессильно болтались, как веревки. Он стоял безучастно, как человек, смирившийся с неизбежным несчастьем. Вскоре перед глазами у него поплыли красные круги, как тогда, во дворе купеческого дома, когда душил его, Шамиля, хозяйский сторож.
Подбежавший к своему старшему по команде красноармеец, не понимая, что тут происходит, изумленно замер. Ему было странно видеть, как пыталась душить чекиста какая-то смазливая бабенка, которая при этом, всхлипывая, издавала нечленораздельные звуки. А тот, как будто заколдованный, стоял столбом. Но красноармеец был в больших летах и много повидал на своем веку: он тут же сообразил, в чем дело, когда увидел убитого молодого человека. Он схватил женщину за плечи и потянул ее к себе. Но Дильбара, вырвавшись из его рук, начала яростно осыпать юношу хлесткими пощечинами.
— На тебе… На… На… — с ненавистью приговаривала она после каждого размашистого удара. — Можешь и меня застрелить! Не нужна мне теперь жизнь. Не нужна! Ты убил нас двоих! Убийца. Проклятый убийца!
Красноармеец справился с ней с трудом. Но тут она упала возле своего мертвого возлюбленного и рыдала так, что Шамиля охватил нервный озноб. Стоять рядом с ней было невыносимо. А уйти не хватало сил: ему казалось, сделает шаг и упадет. Юноше было так тяжело, что удивлялся самому себе: как он еще не упал, не потерял сознание.
Когда душу человека, его сердце и разум всецело охватывает пламя безответной любви — можно по праву, пожалуй, относить его к числу очень несчастных людей. Такой человек в солнечный день не видит солнца. Для него все серым-серо. А душу гложут бесконечные черви смертной тоски, грусти. И этому тяжкому состоянию, этой боли нет конца и края. Нечто подобное в эти минуты навалилось разом на Шамиля, да еще в придачу горе любимой женщины, которое он причинил ей своими руками. И хотя Измайлов утешал себя тем, что он честно исполнял свой долг, что любой другой поступил бы так же, что и в него ведь ее возлюбленный стрелял, но все это было слишком слабым утешением и облегчения не приносило.
Когда прибыла машина и убитых начали переносить в нее, Дильбара снова было рванулась к Измайлову, но ее придержал конвоир. И она снова кричала проклятия в адрес Шамиля.
Последних слов ее Измайлов уже не слышал: он сначала бессильно опустился на подножку автомобиля, а потом в обмороке свалился на землю. Перестрелка, гибель красноармейца, смерть молодого мужчины от его руки и переживания, связанные с Дильбарой, отняли у Измайлова все силы, какие только были в сильном молодом организме.
Очнулся Шамиль уже в машине, которую гнали в больницу Клячкина: боялись, что у него что-то серьезное. Несмотря на все просьбы повернуть на Гоголя, в ЧК, Брауде позаботилась, чтобы ему оказали врачебную помощь. Врачи порекомендовали Измайлову денька два-три отдохнуть.
— Завтра первомайский праздник, — сказал Олькеницкий Шамилю, когда тот настоял на своем и не остался в больнице, — вот и погуляй по центру города. Побывай на митинге. Совмести полезное с приятным. А третьего числа я тебя жду.
Первомай выдался солнечным, теплым. Легкий волжский ветерок лениво перебирал складки красных полотнищ, развевавшихся по обе стороны центральных улиц Казани. Знамена развевались и на проезжей части, и тротуарах улиц, где были определены места сбора демонстрантов. С утра основная масса участников праздничного шествия начала собираться на Воскресенской улице и Большой Проломной. Измайлов впервые видел такое огромное число людей. Здесь был довольно разношерстный люд: у бывшего офицерского собрания, что напротив Пассажа, было место сбора моряков, рабочих с красными знаменами, анархистов с черными флагами и надписями на них «Да здравствует Анархия». Поодаль, за аукционным магазином, толпились по-деревенски одетые мужчины и женщины с обветренными лицами.