Евнух потешно шмыгнул длинным красным, как у снеговика, носом и продолжил:
— Этот хлюст растолковал мне, в чем суть его номера, и попросил меня от своего имени довести все это до ушей администратора или самого владельца этой увеселительной конторы. — Евнух тяжело вздохнул, как обычно вздыхает человек, который бередит воспоминаниями старые раны. — Короче: взял я эти деньги и поперся в директорский кабинет цирка. Этот субъект-то, как хвост, не отстает от меня. Вдвоем вошли в нужную комнату, и он, заикаясь, представил меня главному циркачу и уселся на стул у входа, где висело шикарное кожаное пальто со шляпой. Покуда я рассказывал цирковому чиновнику номер, этот субъект-то…
— О чем ты рассказывал-то? — перебила его Тоська. — Номер-то действительно был интересный?
— А… номер-то ничего. — Евнух немного помолчал, опять смешно шмыгнул носом и продолжил: — В общем, этому цирковому чиновнику я объяснил, что придумали мы номер, о котором будет говорить весь город, вся Россия. У него, конечно, уши сразу торчком, глаза, как у кота, засветились. Я этому директору говорю, что для этого понадобится всего два реквизита (этим словам меня научил тот субъект): огромный, как матрац, мешок и полкило взрывчатки. Директор-то как услышал о взрывчатке, так сразу посуровел. Я его успокаивать. Да все это, говорю я ему, рассчитано. Надо в этот мешок только побольше пуха и всякого дерьма напихать. Этот мешок нужно повесить под куполом в зрительном зале. К мешку прикрепить динамит. И когда зрители соберутся, я выхожу с пистолетом. Стреляю в динамит. Взрыв. Гаснет свет. Я ухожу и переодеваюсь. Потом включается самый яркий свет. Все зрители поголовно в дерьме. А я выхожу на манеж во всем белом. Звучат фанфары…
Тоська засмеялась. Захихикал и Илюха, который уже по-барски полулежал, попыхивая дорогой папиросой. И, не вынимая изо рта курево, он пренебрежительно проронил:
— Все ясно. Пока ты заливал эту байку циркачу и отвлекал его внимание, тот субъект сделал фокус: испарился вместе с кожаным пальто. А тебе, голубок, приляпали статейку за соучастие в краже.
— Во! Истинный крест, так и было, — живо отозвался Евнух. — Короче: за этот предложенный номер и за трешку, которая к тому же оказалась фальшивой, суд присяжных пришпандорил мне пару лет каторги. Вот так, девочки-мальчики. — Он почесан затылок и уныло добавил: — Ошибки молодости, прах их задери…
— Мой папан — уездный учителишка, царство ему небесное, — Илюха выбросил за борт папиросу и небрежно прожестикулировал, вроде как перекрестился, — часто мне стучал указательным пальцем по лбу и твердил: «Молодость бурлит не только силой, красотой и дерзновенной смелостью, но и, отчасти, пороками, которые как ни в каком другом возрасте часто расставляют на пути молодого человека разного рода ловушки и капканы бесчестия; мимо них не всем и не всегда удается пройти благополучно». Чудак-человек, молодости сам бог велел ошибаться. Иной раз с десяток раз прикинешь умишком-то, а все равно… это уж кому как повезет. — И он заговорщически подмигнул Евнуху. — Так ведь, Флегонт?
— Истинная правда, — поддакнул тот, протягивая с мольбой в руках, как нищий, руку к нему за папиросой.
Все заботы пассажиров баржи, пока они медленно тащились вверх по реке, сводились к пище, к питьевой воде и куреву. Хотя буксир и баржа раза три останавливались, но к грузовым причалам подходил только буксир, чтобы заправиться топливом. Баржа каждый раз останавливалась в нескольких десятках метров от берега. Так что Сабадыреву и его людям приходилось довольствоваться тем, чем они запаслись в дорогу, да пересохшей соленой воблой, которую таскали из трюма-баржи. На четвертый день плавания кончилось курево. В загашнике у Илюхи оказалась пачка папирос, но он угощал ими только Тоську, которая совсем не могла обходиться без табака, как наркоман без наркотиков. А чтобы не дразнить остальных, Тоська и Грязинюк выходили из единственного кубрика, что находился на корме, где они ночевали, на палубу и всласть накуривались, о чем-то тихо беседуя.
Сабадырев оправдывался перед ней за нехватку табака и виноватым тоном говорил, что, дескать, он никак не рассчитывал на столь длительное путешествие и не знал, что баржа совсем не будет приставать к берегу. Ведь он на такой посудине плывет впервые. Тоська погрозила ему пальчиком и шутливо-серьезным тоном заявила, что она ему этого не простит и накажет.