Один из его подчиненных склонился над журналом и, решив между делом вспомнить уроки чтения в начальных классах медресе, прочел по слогам:
«Журнал допущен в библиотеки духовно-учебных заведений учебным комитетом при Священном Синоде». — Молодой сотрудник перевернул страничку и охотно, с увлечением, словно радуясь своим познаниям русского языка, продолжил: — «На левом берегу Волги, при реке Казанке, расположилась Казань, насчитывающая 161 565 жителей, — столица Поволжья. Город расположен частью на возвышенности, частью на низменности долины речки Казанки. Волга же достигает города только при весеннем разливе». — Милиционер поднял голову, посмотрел на своих товарищей и, не заметив на их лицах ничего предосудительного для себя и от этого еще больше взбодрившись, произнес, но уже несколько удивленным тоном: — «Тоська — изменщица. Змея. Кусает насмерть. Ее надо раздавить. Иначе… Дмитрий».
Мурашкинцев, словно очнувшись от тяжелой дремоты, резко вскинул голову:
— Чего-чего? Где это накалякано? — Он подошел к читавшему сотруднику угро и взял журнал.
Между строк, едва заметно кто-то написал карандашом нелестные слова в адрес какой-то Тоськи. Но тут же память воскресила допрос тяжелораненого преступника по кличке Евнух, взятого сотрудниками уголовного розыска в парке «Швейцария». Не об этой ли самой Тоське он говорил, которая стреляла в него, дабы отрубить концы! Это очень любопытно. «Уж не изменила ли она этому Дмитрию? — подумал Мурашкинцев. — Ведь он начал свою брань именно с соответствующего слова. Значит, этот Дмитрий был расстроен до чертиков. Ему, Мурашкинцеву, было знакомо это состояние, когда человек, испытывая горе, механически, почти бессознательно совершает не контролируемые трезвым рассудком поступки — черкает, пишет или говорит что-то самому себе. — Похоже, этот молодчик был в трансе», — заключил сотрудник угро.
Мурашкинцев довольно похлопал своего подчиненного по плечу и сказал:
— Ну, молодец ты у меня. Объявляю тебе благодарность, Мансур.
— За что?
— Полезные вещи, кажись, ты обнаружил. А?
Мансур пожал плечами.
— Да и читаешь ничего. Но надо больше читать. Авось тогда будешь, как Шигабутдин Марджани, выдающимся ученым. И твой портрет, надо полагать, будет красоваться в Британском музее мыслителей человечества.
Мансур махнул рукой: дескать, не надо смеяться, говорить утопические вещи. Но Мурашкинцев сделал вид, что не заметил этого протестующего жеста, и невозмутимо продолжал:
— Правда, он был еще священником. Служил муллой в Юнусовской мечети. Он вроде Фомы Аквинского или Грасиана Бальтасара — религиозных мыслителей далекого прошлого. Потом эту мечеть начали называть — Марджани, в его честь. — Мурашкинцев ласково потрепал кудри Мансура. — А вот быть муллой — не обязательно. Ты уж и так стал агентом угро. А это дело посерьезнее. Ага?
— Да ну тебя, Сильвестр Лукич. Скажешь тоже, — ровным бодрым голосом сказал Мансур. — Дай бог на этой-то работе удержаться. Каждый день, когда иду на службу, мне кажется, что сегодня работаю последний день.
— Да ну? Почему это? — поинтересовался Мурашкинцев, внимательно глянув на того.
— А коль не справлюсь? Ошибочка выйдет? Промашку допущу? А? Дак ты, товарищ начальник, первым и турнешь меня из угро.
— Эко о чем думает. Смотри ж ты. Да ежели бы ты и захотел уйти от меня, я тебя не отпустил бы. Понял?! Но это не значит, что не надо стараться.
Мурашкинцев свернул журнал трубочкой, сунув его в боковой карман, заметил:
— В нашем деле частенько трудно заранее предугадать: что пригодится, а что не пригодится. Вот и приходится брать впрок, про запас, как помещик-скопидом Плюшкин, все, что на первый взгляд кажется привлекательным, полезным.
Потом сотрудники уголовного розыска осмотрели пустой флигель Цивильского Подворья, где до вчерашнего дня жил со своей женой отец Варсонофий, чердак, глубокие подвалы. Всюду были следы поспешного выезда, напоминавшие эвакуацию при приближении противника: перевернули кверху дном старые трухлявые тумбочки, столы и стулья с отломанными ножками, обрывки бумаг. Этот осмотр ничего не принес, кроме усталости.
Мурашкинцеву представлялось теперь, что во всей этой темной истории с Мусиным, пожалуй, имеется только один проблеск в его поиске — отец Варсонофий. Если исходить из того, что в эту гостиницу, как пояснил сторож, обычно не селят лиц, не имеющих отношения к православной церкви, тем более магометан, коим был Мусин, то конечно же, этот преступник не мог сюда вселиться без непосредственного дозволения преподобного отца Варсонофия. Почему же этот батюшка сделал такой шаг, поступившись принципами веры, установленным порядком, который, как выяснилось, он всегда рьяно соблюдал? Отсюда напрашивался вывод: либо Мусин купил с потрохами этого попа, либо их стежки-дорожки пересекались раньше. Стало быть, во всех этих случаях Мусин и отец Варсонофий связаны между собой. Раз так — надо поспешать к этому священнику. Где он, интересно, сейчас? Ведь, поменяв жилье, он не может остаться без работы.