Герцог оседлал виверна, и на нем верхом вышел навстречу с гостями – кунари-отступникам. Он уже надеялся отдать бумаги и осмотреть в пещере трупы неудачливых воров, но реальность неприятно щелкнула его по носу. Потребовалось много сил, чтобы ядовитая слюна твари не прожгла никому кожу до костей. Таллис же использовала всю свою ловкость, чтобы забраться повыше и атаковать герцога сверху, сбить с его ручного виверна и заколоть. Виверн поцарапал Изабелле плечо, все-таки прожег дыру на брюках Гаррету ядом, но, в целом, обошлось без травм.
Таллис торжественно сняла с пояса деревянный тубус с важными бумагами кунари. Она хотела сбежать, не попрощавшись, но одного взгляда тевинтерской магессы хватило, чтобы понять, что без обсуждения дела ее отсюда не отпустят живой.
- Да, да. Вы мне очень помогли, и можете принять решение, что будете делать с этими бумагами, - начала эльфийка недовольно. Она была под прицелом. Магесса могла одним взмахом руки поджечь ее.
- Раскрытие шпионов - не самое ужасное дело, - сказал Гаррет. – Можно отдать бумаги вашим… как их… Тал-васготам? Отступникам, в общем. Или Императорскому двору.
- Однако убийство шпионов в отставке - жестоко. У них есть семьи, и они уже не при делах, - возразила Изабелла.
- Я правильно понимаю, что ты хочешь вернуться таким образом на свое место в Кун, Таллис? - просил Фенрис. Она кивнула.
- Думаю, если возможно договориться о взаимной услуге, то можно отпустить ее с миром, - предложила Доминика. Если бы это была лично ее миссия, она бы потребовала раскрыть ей Бен-Хазрат в Киркволле и Тевинтере, таким образом, ослабив их влияние на севере. Ей, как представителю Тевинтера, тогда стало бы жить спокойнее.
- Какой? - хором спросили остальные.
- Ты можешь помочь Гаррету наладить связи с теми кунари, что сейчас застряли в Киркволле. Думаю, все хотят, чтобы они поскорее вернулись к себе, и не хотят войны. То есть, если они без причины решат вырезать город, то мы, конечно, пас, но в целом им следует помочь закончить дела в Киркволле и вернуться домой. Вряд ли они уберутся силой, если уже третий год не могут, - объяснила магесса.
- Да, может пригодиться. Хотя один я не хочу общаться с их лидером, - почесал подбородок Гаррет с взглянул на Фенриса. Его компания в этом деле ему могла очень пригодиться. - Договорились?
- Договорились, - обрадовалась эльфийка и легким шагом скрылась за деревьями.
Четверо же вернулись туда, где должны были быть вещи, когда сквозь листву брезжил рассвет.
Потрепанные мешки были разбросаны по полянке, будто мешались кому-то, и он их небрежно пнул. Ветки ближайших кустов поломаны, возле них валяется мертвый кунари с горлом, аккуратно перерезанным маленьким лезвием. Доминика позвала Авеля, но ответила ей лишь тишина. Женщина бросилась в одну сторону от стоянки, но не нашла там ничего, потом в другую, по следам крови на траве, и нашла своего раба лежащим в лучах восходящего солнца. Мертвым и с копьем в груди. Было видно по отметинам, что он сопротивлялся, что кровь на его теле не вся принадлежала ему, однако спастись он никак не мог.
Магесса упала перед эльфом на колени и горько заплакала, шепча его имя.
В таком состоянии ее нашли остальные. Гаррет попытался поднять ее на ноги, но женщина грубо оттолкнула его. Фенрис присел с другой стороны от тела. Все молчали. Фенрис хотел сказать, что жалеет, что они мало поговорили с Авелем, но передумал.
После драматической паузы магесса перестала плакать и вытерла слезы. Без слов отправилась к стоянке у развалин и натаскала камней, чтобы обложить труп по периметру. Это монотонное физическое занятие успокаивало ее. Остальные сначала молча наблюдали, а потом решили все-таки помочь.
Когда тело Авеля было обложено камнями и устроено в аккуратной позе, его госпожа достала у него из кармашка какую-то безделушку, похожую на брошь, сказала несколько слов на тевене – древнем языке Тевинтера - и подожгла тело, начиная с одежды. Огонь был яркий, пламя было светлое и жаркое, оно слепило, но не обжигало. Изабелла единственная не знала о странной болезни Авеля и стояла, разинув рот, когда пламя обнажило его покрытое морщинами и старческими складками тело, и юное лицо казалось будто чужим при нем, безмятежно спящее, неподвластное времени.