Женя пожала плечами. Зачем-то посмотрела на собственные ладони. Скомпоновала пальцы так, словно в них была зажата рукоятка штурвала. Осторожно глянула на Рыжова.
— Но ведь самолёт потерял управление — вы сами с этого начали. Как же его уводить, если он неуправляем?
— Ну, знаете ли!.. — Рыжов повёл массивными плечами и резко шагнул к окну.
Женя с удивлением понаблюдала за перемещением своего гостя — ей, для того, чтобы попасть от кресла к окну, было необходимо совершить шага три-четыре. Рыжов же покрыл данное расстояние всего в один. Будто внезапно исчез и тут же заново материализовался в другой точке пространства — как призрак.
Рыжов откинул шторку, глянул вниз. Видимо не увидел ничего стоящего и снова «вернулся» в номер.
Женя с явным недовольством посмотрел на оставленную меж штор щель. Она не могла сказать почему, но та раздражала. Причём до такой степени, что тело было готово прямо сейчас сорваться с места, чтобы восстановить прежний порядок.
Рыжов прошёлся из угла в угол семимильными шагами, после чего замер напротив Жени и отчётливо проговорил, будто на лекции по основам самопожертвования:
— Знаете, что я вам скажу… Пилот перестаёт быть человеком, как только садится за штурвал самолёта. Точнее он по-прежнему человек, но за явным исключением. В его сознание нет больше понятия «я». Оно блокировано — под пломбой или вовсе утеряно — не важно. Остаётся только позывной и всё. Дело в том, что в небе действуют совершенно иные моральные принципы и устои. На земле, где всяк сам за себя, — спасайте собственную шкуру, сколько душе угодно! — вам никто слова не скажет. Но оказавшись в небе, про себя следует просто забыть. Потому что если и впрямь, не дай бог, что-то случится, сохранить здравый рассудок будет, ох как непросто. Уж поверьте мне — испытал, как говорится, на собственной шкуре.
— Вы тоже теряли управление? — Женя осторожно коснулась взором лица Рыжова — чуть было не вскрикнула, ощутив леденящую волну неприязни, что застилала буквально всё вокруг.
— Случалось. А вы знаете, каково это, когда падаешь? Я не говорю про «штопор» — это просто мясорубка, в которой и понять-то толком ничего не успеешь. Хотя некоторые лётчики преодолевали и это — я просто уверен, что попади они после этого в огненную гиену, так вместо криков мольбы, открыто рассмеялись бы в рожи чертям! — Рыжов помолчал. — По-настоящему кровь стынет в жилах, когда просто несёшься к земле. Дух захватывает, а сознание почему-то до последнего не верит, что всё взаправду. Хм… Даже жутко вспоминать.
— Тогда, может, не стоит? — прошептала Женя.
— В этом случае, боюсь, вам меня не понять. Так или иначе, называйте это как хотите, — чувство солидарности, долг, необходимость, — но нельзя покидать гибнущий самолет, если тот несётся на людей. Просто нельзя и всё тут. Даже если понимаешь, что не можешь ничего поделать. Это крест любого пилота, и каждый из нас несёт его по жизни, в душе понимая, что рано или поздно, но это всё же случится. И как раз конечный исход будет зависеть, в первую очередь, от того, какое решение примем мы сами.
Женя кивнула.
— Я понимаю. Но ведь есть ещё одно «но».
Рыжов молча кивнул — он слушает.
Женя облизала пересохшие губы.
— Хорошо, я согласна, что самолётом управляет некий сибионит — в душе он по-прежнему человек, однако остальным движет лишь чувство долга. Но как же быть с сокровенным? Ведь у каждого лётчика есть дом, семья, дети. Разве он вправе принять смерть, когда внизу, на земле, его ждут после каждого очередного взлёта?! Разве может он просто так сидеть и наблюдать за приближением конца, когда имеет все шансы спастись? Почему он должен нести в собственный дом горе, пытаясь спасти кого-то ещё? Ведь, по сути, он даже не в силах этого сделать. Если есть ответы и на эти вопросы, то я хотела бы услышать и их.
Рыжов долго молчал, потирая подбородок. Потом нехотя проговорил:
— Да, это непростой выбор. В последний момент каждый принимает своё собственное решение: жизнь или смерть — и этим всё сказано. Скажите, вот вы бы смогли нормально жить, если бы оказались повинны в смерти сотни людей?
Женя пожала плечами.
— Я… Я не знаю. Я просто не могу себе это представить.
— Вот видите. Да, вы будете жить и дальше, но вот только с чем? Не знаю. Повторюсь, это крест. Тут можно просто предполагать, чем мы сейчас и занимаемся, а вот располагать будет наверняка кто-то другой, — Рыжов улыбнулся. — Что ж, за сим позвольте раскланяться. Простите, если не дал ответов на все интересующие вас вопросы. Так или иначе, у нас будет ещё время, чтобы досконально всё обсудить. Если, конечно, вы того пожелаете.