Яська помнил, что и люди после продолжительного курса лечения, когда не разрешают даже с кровати подниматься, вынуждены затем заново учиться ходить. Как-то так. Яська не знал, что на что влияет в первую очередь, но что примеры были сопоставимы — это факт.
В конце своего забега стриж путался в траве, цеплял разведёнными крыльями разросшийся на Колькином дворе иван-чай и валился на раздутый от отчаяния зоб. При этом он утробно булькал, будто настоявшийся квас в бидоне, и шипел, предупреждая Яську, чтобы тот и не думал подходить ближе. Да Яська и не собирался — он просто сидел на крыше будки, болтал ногами и щурился от яркого солнца. На душе была благодать — так всегда, когда преодолеешь нудный недуг и вновь чувствуешь себя здоровым.
Яська чихнул. Смахнул с подбородка семена одуванчика. Шмыгнул влажным носом.
«Э нет, ещё не до конца победил. Простуда, она такая, приставучая!»
— Есть! — воскликнул Колька, выпрямляясь во весь рост и вытирая со лба испарину. — Поддалась-таки, родимая!
— Крепко ты её присандалил.
— Толку-то… — отмахнулся Колька. — Вот если бы Шнырь на ней постоянно сидел, тогда да. А так… зря только старался.
— Скажешь тоже, — Яська не без интереса осмотрел ржавые звенья. — Где ты её нашёл?
— От деда досталась. Он ею противовес на тракторе крепил, так что штука надёжная! — И Колька деловито подёргал отдельные звенья, демонстрируя прочность.
Яська кивнул.
— Да стопудово выдержит!
Колька кивнул в ответ. Быстро сбегал в сарай. Вернулся с пыльным мешком в руках.
— На, вот. Пакуй.
— А ты?
— А чего я? Без меня, что ли, не управишься?!
Яська в недоумении развёл руками — ничего он такого и не думал, просто так спросил.
Колька тут же обуздал выросшее буквально на ровном месте недовольство и примирительно сказал:
— А я кое-чего ещё прихвачу.
Когда Яська закончил возиться с цепью и мешком, Колька был уже рядом. Улыбающийся, довольный, всем своим видом излучающий уверенность, что всё выйдет как надо.
Яська тут же поймал себя на том, что подсознательно страшится этого самого «как надо». Оно хоть и не понятно, как именно надо, однако так и кажется, что их надо, со стороны любого взрослого человека будет выглядеть, «как не надо».
Яська помотал головой — опять он увлёкся мыслительной игрой и куда-то соскальзывает или укатывается, наподобие запуленного в кусты мячика.
— Это чтобы грести, — деловито сказал Колька, демонстрируя странную штуку. — Вдруг вёсел не окажется.
Яська почесал затылок.
— А чего это такое?
— Лопатка печная, темнота, — Колька качнул лопаткой в Яськину сторону, в попытке тюкнуть друга по темечку. — На такой Баба Яга в сказке пыталась Иванушку-дурачка поджарить! Неужто не знаешь?
Яська отстранился от греха подальше — ну его этого Кольку.
— Знаю я. Позабыл просто.
Колька расплылся ещё шире.
Яська не утерпел.
— Ты бы ещё совковую лопату прихватил!
— Чтобы ты ею грёб?
— Чтоб ты помалкивал.
Колька засмеялся. Потом снова сделался серьёзным, перекинул лопатку на плечё, будто часовой ружьё, и поманил за собой.
— Идём пока нас моя бабушка не вычислила.
— Боишься? — попытался пошутить Яська.
Колька остался серьёзным.
— Просто неохота врать снова.
Яська проглотил ответную колкость, и они двинули в сторону усадьбы Юлия Валентиновича.
Пробирались преимущественно задами, через жиденькие палисадники, ухоженные делянки и садики. Пару раз устраивали привал, чтобы перевести дух и полакомиться несозревшими яблоками. Так всегда: пока ждёшь, хочется всего и сразу, а как всё это разнообразие недельки через две раскинется во всём своём великолепии — на языке оскомина от одного лишь вида. Яська помнил мамины упрёки: мол, по весне годны даже яблочные соцветия съесть, а как август-месяц на дворе — так нам вроде как и ничего не надо. Человек, он такой: не постоянный в своих желаниях. И это ещё мягко сказано.
В Яськином классе училась девочка, которая, например, могла съесть селёдку и запить её сладким чаем… Секанова Людка, она такая, хлебом не корми, дай только кому-нибудь аппетит испортить своим жутким меню. Как только желудок терпит такое несносное поведение? Давно уже пора вывернуться наизнанку хотя бы профилактики ради!