— Что, «если что»? — шёпотом спросил Яська.
— Если только к тебе не зачастил мой тёмный братец, — ответил Оле без тени улыбки. — Плохо, когда он является к маленьким детям, вроде тебя. Очень плохо. Это означает, что тебя ждёт Путь — и никуда от этого не деться.
— Ваш брат? — удивился Яська. — Я ничего о нём не слышал. Простите…
— За что же ты просишь прощения? — усмехнулся Оле, подходя ближе. — Мальчишкам, вроде тебя, не нужно знать про него, потому что он приходит с той стороны, чтобы вложить в ладонь обречённого метку. Чёрную метку.
— С той стороны? — Яська побледнел. — Из-за Молочной Реки?
Оле нахмурился.
— Ты знаешь про неё?
Яська кивнул.
— Плохо, — Оле Лукойе присел на край постели. — И когда это началось? Как давно ты «прозрел»? В смысле, вышел на Путь?
— Полгода назад. Меня заперли в подвале котельной. Потом случился обвал, но мне помогла маленькая девочка. Она показала, как «плыть», и мы направились к Мосту, потому что на нём расположена развязка — грань между разными мирами. Потом, правда, мы расстались. Она не могла пойти со мной, потому что… Потому что она была мёртвой.
Яська потупил взор.
— Вон оно значит как, — вздохнул Оле. — Мой брат такой. Он не щадит ни стара, ни млада — приходит, как только Тьма кликнет его.
— Это его рисуют в капюшоне и с косой?
Оле Лукойе рассмеялся.
— Вовсе нет. Так изображают Смерть — забирает именно она. Мой брат просто даёт понять: пришло время выйти на Путь. А уж как быть дальше, каждый решает для себя сам.
— Значит, это он указал Путь той девочке? Она говорила, что побежала за кошкой и больше не вернулась.
Оле Лукойе помолчал. Потом спросил:
— Тоскуешь по ней?
Яська кивнул.
— Плохо, что я даже не знаю её имени. Когда есть имя, хранится и память о человеке. А без имени — не пойми что выходит… Как будто выдумал всё.
— Не расстраивайся, — успокоил Оле Лукойе. — Ведь у вас всё относительно. Я покажу тебе, как её увели. Ты должен познать истину.
— Увели? Какую ещё истину???
Оле Лукой поднялся, молча раскрыл над Яськиной головой цветной зонтик, следом — чёрно-белый. Яська тут же куда-то провалился. В его голове звучал лишь голос сказочного человечка:
— Сны вовсе не вымысел. Они являются частью реальности. В них сокрыта истина, которую большинство индивидов гонят прочь, не в силах постичь. Смотри же на реальное и нереальное, что соприкоснулось друг с дружкой, породив материю!
…Яська очутился в больничной палате. Посреди комнаты стояло странное кресло с вытянутыми ручками, оканчивающимися некоим подобием скоб. Оно отдаленно напоминало кресло дантиста, но и впрямь лишь отдалённо. Ещё на нём кто-то лежал.
Под потолком мерцали раскалённые трубки. Что-то противно пищало, всякий раз неизменно отзываясь в груди щекочущим страхом. Со всех сторон напирали зелёные стены.
У кресла столпились люди в белых халатах, шапочках и марлевых повязках на лицах — всего трое. На руках у каждого — резиновые перчатки.
Яська нерешительно подошёл ближе. Выглянул из-за спин, непроизвольно вздрогнул, издав тонюсенький писк, который тут же прервался. От увиденного моментально пересохло в горле, а перед глазами поплыло марево.
Яська взмахнул руками, силясь сохранить равновесие; отступил к стене.
На него не обращали внимания, словно его тут и не было. Молоденькая медсестра склонилась над стеклянным стеллажом, чем-то зазвенела в выдвинутом ящике; спустя мгновение, выудила из темноты ампулу; сжала поблескивающее стекло трясущимися пальцами.
— Что это? — прохрипел Яська. — Зачем вы мучаете маму?
Медсестра вздрогнула. Испуганно огляделась по сторонам. Посмотрела мимо Яськи на стену. Глубоко вдохнула, побрела, покачиваясь, к своим коллегам.
Яська двинул следом.
Он остановился напротив спящей в кресле мамы и сказал:
— Мама, что они с тобой делают?
Мама не ответила. Её скрюченное тело с разведёнными ногами опутывали разноцветные провода и трубочки. В последних бурлило что-то бордовое и вязкое. Яська вытянул шею. Дико заверещал, увидев мамин живот — тот был огромен: внутри него что-то завелось!
Врачи огляделись по сторонам.
— Кажется, ребёнок… — сказал фальцетом ближний.
— Держите себя в руках! — Это седовласый со скальпелем — он стоял ближе всех к маме. — Здесь никого нет! За дело. Живо!