— Как это? — Яська недоверчиво посмотрел в Колькины глаза, силясь определить, говорит ли тот правду или же просто сочиняет, желая сойти за умного.
— Очень просто: у стрижей очень длинные крылья — как у самодельных планеров, — так что им очень сложно взлететь на ограниченном клочке пространства. К тому же нет места для разбега. А он видал какой?..
Яська кивнул.
— Ага, здоровый. Меня, вон, даже с ног повалил. Но это я просто не ожидал!
Колька кивнул.
— Ещё бы… Такой, поди, и за шхибот, случись что, утянет запросто!
— Да ну… не утянет, наверное…
Колька засмеялся.
— Да шучу я, конечно же, не утянет! Просто и впрямь большой больно.
— И что же теперь с ним будет?
Колька задумался. Потом ответил, ковыряя пальцем в ухе:
— Ничего. Если собаки, конечно, деревенские не учуют… Или кошаки — они тут вечно стаями носятся, терроризируют кого не попадя. Недели не проходит, чтобы хотя бы одна усатая рожа в голубятню не залезла.
— У тебя есть голубятня?
— А то! — Колька горделиво задрал нос. — Если хочешь, могу показать.
— Хочу!
— Договорились. Только завтра, а то уже поздно очень, а у меня ещё дел немерено.
Яська вдруг опомнился, всполошился, заломил кисти рук.
— А с ним как же быть?!
— С кем? — не понял Колька.
— Ну со стрижом! Нельзя же его тут просто так бросать!
Колька задумался.
— Да, действительно, нельзя.
— А что же тогда делать?..
— Есть одна мысль. Жди, я скоро вернусь!
И, не успел Яська толком сообразить, что происходит, как Кольки и след простыл, — лишь где-то над головой постукивали друг о друга головки потревоженного белоцвета.
Аверин замедлил ход, затем и вовсе остановился. Сел на головку рельса, обхватил руками хмельную голову.
— Что же такое происходит? Куда подевался тот весёлый Яська, с открытой к чувствам душой? Что его погубило, оставив лишь мимолётный луч в памяти, который брезжит от случая к случаю, словно заточённый где-то за гранью? Его словно что-то держит. Не пускает обратно, в мир эмоций и света. Оттого всё именно так.
Аверин заплакал.
На автобане над головой сгрудилась «пробка».
Элачи сидел в здании библиотеки Милликена и колупал коротко стриженые ногти. В детстве у него была дурная привычка: то и дело зачищать кутикулы на пальцах, особенно когда нечего делать. Сейчас дел было выше крыши, однако детская привычка неизменно напоминала о себе вот уже целую неделю.
«Конечно, это нервы — что же ещё…» — успокаивал себя Элачи, хотя спокойствием и не пахло. Нервы были натянуты до предела — прикоснись, зазвенят, будто струны, — голова забита суетливыми мыслями, а сознание и вовсе пребывало где-то далеко-далеко, за чертой рациональности.
По ночам снилось чёрт-те-что. Точнее снилось ничто: чёрная мгла, в недрах которой угадывается некое шевеление, словно с той стороны закопчённого стекла копошится что-то живое, а может и не живое, однако наделённое сознанием, а значит, целью.
…Элачи понял, что невольно засыпает. Всё от бессонных ночей — он просыпался всякий раз, как пытался заглянуть за то самое стекло, что в других снах так походило на покрывало. Он просыпался и не мог заставить себя заснуть снова, ощущая в собственной груди продолжение того самого шевеления, что зародилось во мраке сна.
Элачи встрепенулся, беспокойно заёрзал по креслу, пробежался взором по раритетным стеллажам.
«И впрямь законсервированное время — всё будто застыло, сделавшись чужим и неподвластным. Как и тот мир, что окружает нас в действительности. Прежние идеалы канули в лету, сменившись чем-то внеземным, а на место общепринятого порядка выползло сплошное непонимание происходящего, умиротворённость. Действительно, то, что будет послезавтра не в силах представить никто на этой планете, потому что всяк думает, что завтра, с самого утра, всё начнётся сызнова. Так было не раз и не два, а оттого мы утратили страх, утратили веру. Утратили истину. Нам бросили на завтрак правду, и мы копошимся в ней, уверенные в том, что вершим свою судьбу сами».
Элачи вздохнул. Глянул на своего притихшего собеседника. Тот склонился напротив, силясь разобрать мелкий печатный текст.
Жан-Луи Шэмьё — президент Калифорнийского технологического института (сокращённо «Калтех») — оторвался от изучения бумаг и уставился мутным взором на беспокойно вздрагивающего Элачи. Стеллажи за спиной декана ожили и стремительно понеслись вперёд, как в каком-нибудь киношном спецэффекте, а сам Шэмьё, при этом, резко увеличился в размерах, так что Элачи почувствовал себя загнанной в угол мышью.