Что это за выход Анна не говорила, как и не распространялась на счёт того, где именно находится та самая бездна с заточёнными внутри неё гадами.
(Александр Сергеевич с ужасом гнал прочь мысли о неимоверно раздутом животе)
Дочь неизменно советовала оглянуться назад, будто жуткие существа и впрямь выстроились в колонну позади ничего не понимающего Александра Сергеевича и томительно выжидали подходящего момента. Момента зловещей истины. Однако за спиной царила неприступная стена. А впереди — окно. Возможно, именно в него и следовало бежать, прямо так, невзирая на холод и высоту.
Александр Сергеевич засыпал, вернее проваливался в ту самую мрачную бездну, напоследок всякий раз замечая, как раздутый живот Анны содрогается в чудовищных конвульсиях.
Чем именно всё это было, Александр Сергеевич не знал. Он не знал, откуда взялся истинный бред, следствием чего он явился и чем именно подпитывался в данный момент. Всё походило на кошмар. На дурной сон больного индивида, который просто не в силах побороть въедливую депрессию. На галлюцинации психа, что вынужден ночи напролёт лицезреть порождённых собственным же сознанием тварей. Это была кара, которую он заслужил. Заслужил за собственную же несостоятельность.
«Анна переживает за сына, оттого-то её душа и никак не может обрести покоя», — после этих мыслей Александр Сергеевич и решился наведаться в храм. А что ещё оставалось делать? Не лететь же со всем этим ужасом в космос, где нежити, если верить словам самой Анны, больше, чем где бы то ни было!
Александр Сергеевич снова вздохнул. Принялся отковыривать ногтем приставший к ладони парафин. Он поставил свечку за упокой души дочери, в надежде, что кошмары всё же прекратятся, однако сознание тревожила одна единственная мысль: что если, как только душа Анны обретёт покой, её сущность окажется окончательно сломленной, а тогда на белый свет вырвется то самое шевеление, что ясно проглядывалось внутри живота дочери… и за закопченным стеклом. Как быть тогда? Ведь это, вне сомнений, предупреждение!
«Бред. Это всего лишь сон. Вспомни, чему учил собственного внука: не раскисать, не идти на поводу у отчаяния, не замыкаться, пытаться преодолеть внутреннюю боль. Выстоять, не смотря ни на что! Выстоять… Как-то нелепо выходит: для того, чтобы не сойти с ума, я должен избавиться от образа дочери, навеянного чем-то извне. Только вот извне ли?.. А что если дело в тебе самом?»
Александр Сергеевич крякнул и поспешил вымести из сознания жуткие мысли.
«Что да как — потом будем думать. Пока же для этого слишком мало данных. А то, что уже есть, только ещё больше запутывает и без того неясную действительность».
Александр Сергеевич направился вдоль металлической оградки в сторону учебных корпусов. Природа неистовствовала, стремясь напоследок отыграться на заблудших путниках тошнотворной осенней промозглостью. Под ногами чавкала гнилая листва, утратившая всяческую структуру. Она была тоже во власти чего-то извне. Она была мёртвая, чуждая, больше не принадлежащая этому миру.
Совершенно спонтанно Александр Сергеевич вспомнил последний вечер, проведённый с Алькой.
…Внук был немногословен. Да, Александр Сергеевич привык к тому, что после смерти матери Алька слегка замкнулся в себе. Не напрочь, как показывают по телевизору в современных душещипательных сериалах и шоу, но что сделался малость задумчивым — нечета прежнему озорнику-Альке, — с этим, конечно, было глупо не согласиться. Но Александр Сергеевич старался не зацикливаться на состоянии внука, потому что лишнее внимание тому — именно сейчас — явно пошло бы во вред. Нет, Альку, конечно же, нельзя было напрочь игнорировать, отшвыривая прочь, как какую-нибудь ненужную вещь, но какое-никакое безразличие проявить, вне сомнений, следовало. Александр Сергеевич просто не докучал Альке нудными речами, относительно того, что нужно не отчаиваться, не замыкаться, стараться жить дальше — это всё было сказано ещё на кладбище, после похорон и не требовало дополнительной огласки, — он просто старался всегда держаться поблизости, на случай, если что… Мало ли чего может стрястись: вдруг Альку потревожат дурные мысли или снова заноет сердечко, или просто сделается грустно — как сейчас, — вот тут-то и следует подставить плечо как можно быстрее, чтобы мальчишке было легче совладать с собственными чувствами. Ведь как ни крути, а Алька всего лишь ребёнок, пускай и уже сделавший свой собственный осознанный выбор, но в душе, по-прежнему, всё тот же негодяй-пострелёнок, что так и норовит учудить что-нибудь несносное!