Элачи вновь приподнялся. Принялся шарить в темноте руками, в поисках стакана с водой. Безрезультатно. Тогда он сел на кровати, спустил ноги на пол, принялся так же безуспешно искать шлёпанцы.
«Чёрт возьми, я ведь знаю, где они: глубоко в подкроватной черноте, так что даже рукой не дотянуться! — Это была его слабость или просто дурная привычка: задевать шлёпанцы пальцами ног перед отбоем. — Ох, и воздалось мне за это от сержанта во время прохождения службы, а привычка так никуда и не делась, хоть ты тресни!»
Элачи вздохнул и резко встал.
Под правой ногой что-то хрустнуло. Пахнуло медью.
Элачи тупо уставился вниз. Зачем-то переступил с ноги на ногу, кроша битое стекло между пальцами. В голове щёлкнуло, а пол сделался липким и тёплым.
— Что б тебя! Но этого не может быть! По крайней мере, так не было раньше: сон оставался сном, а реальность — реальностью. Не смотря ни на что!
Однако сегодня всё обстояло иначе: сон перестал быть сном и воплотился в реальности. В ночь вырвался полуночный кошмар.
Элачи не знал, как быть дальше. Взмахом ноги он отшвырнул осколки прочь и направился на кухню. По пути наступил на растрёпанную простыню. Подобрал. Та естественно была влажной… но вовсе не от пота.
Элачи расправил материю и прижал к груди.
По стеклу застучали редкие капли.
Сверкнула зарница.
Элачи рвал запятнанную простынь, стоя посреди гостиной, не обращая внимания на ожившие по углам тени.
Аверин смотрел в боковой иллюминатор на массивные бетонные плиты, которыми была устлана взлётно-посадочная полоса. В начале восьмидесятых именно тут носилась со стаканом воды на капоте блестящая «Волга» Генерального конструктора НПО «Молния». Именно так Лозино-Лозинский проверял покрытие аэродрома, на которое после орбитального полёта должно было приземлиться одно из его бесценных детищ — МТКК «Буран».
«Буран» приземлился, но лишь для того, чтобы стать легендой.
Аверин вздохнул. Кинул взгляд дальше. На бурые песчаники, на скованный стужей карагач, на заново отстроенный диспетчерский центр. На манипулятор покосившегося крана. На параболические антенны, устремлённые ввысь. На острые пики громоотводов, поблескивающих в лучах низкого солнца, как сабли древних кочевников. Над всем этим застывшим скоплением распростерлось свинцовое небо. Местами оно распускало тёмные швы, сквозь которые вроде бы должны были пробиваться лучи солнца. Однако никаких лучей не было и в помине — светило алело над полукруглым горизонтом, много ниже кромки ошарашенных туч.
Аверин вздохнул. Прислушался к голосу Рыжова. Тот вещал сухим тоном, будто лектор на осточертевшей лекции:
— Эти датчики контролируют подачу топлива первой ступени ракеты-носителя.
— Ракеты-носителя? — Аверин, ничего не понимая, уставился на красные флажки, в которые упёрся указательный палец Рыжова.
Майор нахмурился.
— Да, ракеты-носителя — мы ведь не в Марианскую впадину погружаться собрались!
— Ох, извини, задумался, — Аверин помассировал виски. — Слишком много всего сразу.
— Это всего лишь самое необходимое, без чего, не имеет смысла соваться даже на орбиту, — сухо ответил Рыжов. — Если есть сомнения, можем всё прекратить прямо сейчас.
Аверин усмехнулся.
— Думаешь, от меня так просто отделаться, господин начальник?
— Если не усвоишь урок — это, всего лишь вопрос времени, — парировал Рыжов, возвращаясь к прибору. — Система «выбросит» красный флаг в том случае, если подача топлива нарушена или прекратилась вообще.
— Это и впрямь может случиться во время полёта?
— Полёта? — Рыжов рассмеялся. — Первая ступень работает порядка двух с половиной минут после старта. Хм… Я бы не назвал данную стадию экспедиции «полётом». Это — разгон. Точнее, самое начало разгона в целях достижения скорости восемь километров в секунду, — Рыжов помолчал. — Надеюсь, не стоит вдаваться в подробности, почему именно восемь километров в секунду?
Аверин улыбнулся. Отрицательно качнул головой.
— Нет, это нам ещё в средней школе объясняли.
— Что ж, очень рад.