Бренда оглянулась вокруг, соображая, где они оказались.
— О-кей, к горам ведёт вот эта улица, — она махнула рукой, но, взглянув туда, Томас никаких гор не увидел: обзор загораживали небоскрёбы.
— Уверена?
— Да. Пошли.
Всё время, пока они шли по длинной пустынной улице, от внимательного взгляда Томаса не укрылось ни одно разбитое окно, ни один переулок или подворотня — он надеялся обнаружить хоть какие-нибудь следы пребывания Минхо и приютелей. Зато кого ему совсем не хотелось видеть — это хрясков.
Шли и шли, пока не настал вечер. Всё это время они старательно избегали встреч с кем-либо. По временам то где-то вдалеке раздавался вскрик, то что-то громыхало внутри зданий; один раз Томас увидел, как в нескольких кварталах от них улицу торопливо пересекает группа людей, но они с Брендой остались незамеченными.
Как раз перед тем, как солнце совсем исчезло за горизонтом, они завернули за угол, и оказалось, что до границы города осталась всего-то не больше мили. Городские строения резко заканчивались, и за ними во всём своём величии вздымались горы. Теперь они казались в гораздо выше, чем тогда, несколько дней назад, когда Томас увидел их в первый раз. Голые и скалистые. Совсем не похожие на тех увенчанных снежными шапками красавиц, которые Томас неясно помнил по своей прежней жизни. Не тот климат для снега.
— Давай уж пойдём дальше, выйдем за город, — предложил он.
Бренда была занята — она выбирала, где бы спрятаться.
— Соблазнительно, но нет, не пойдём. Во-первых, слишком опасно шататься здесь по ночам. Во-вторых, даже если мы выберемся отсюда без проблем, то там, за городом, будет совершенно негде укрыться — ну разве что мы ухитримся добраться до самых гор. А я почти уверена, что не ухитримся.
Как ни претила Томасу мысль провести ещё одну ночь в этом проклятом городе, он решил, что его спутница права. К тому же его пожирало беспокойство за судьбу друзей, поэтому он согласился без особого энтузиазма:
— О-кей. И куда мы теперь?
— За мной!
Они углубились в переулок, оканчивающийся глухой кирпичной стеной. Сначала Томасу показалось, что идея спать в этой ловушке с единственным выходом — полное сумасшествие, но Бренда переубедила его: хряски не попрутся в тупик, они же знают, что он никуда не ведёт. К тому же, подчеркнула она, здесь стоит несколько больших проржавевших грузовиков — есть где спрятаться.
Одна из раскуроченных машин выглядела так, будто с неё сорвали всё, что могло сгодиться в хозяйстве. Однако ободранные сиденья были мягкими, а кабина — вместительной. Томас уселся за баранкой и откатил сиденье подальше назад. Устроившись, он, к своему удивлению, обнаружил, что ему довольно удобно. Снаружи сгустилась тьма, и через разбитые стёкла издалёка доносились шумы, производимые снующими в ночи хрясками.
Томасу сегодня пришлось несладко. Измотан, изранен, всё тело ноет. Одежда заскорузла от крови. Ещё до того, как залезть в машину, он принялся мыть руки и скрёб их до тех пор, пока Бренда не обрушилась на него с руганью, мол, хватит выбрасывать драгоценную воду в буквальном смысле на помойку. Но у него было ощущение, что кровь хряска въелась ему в пальцы, в ладони... Этого он так оставить не мог. И вовсе не из-за моральных терзаний. У него сердце падало каждый раз, когда он думал вот о чём: если раньше он ещё питал слабенькую надежду, что Крысюк соврал, что он не болен Вспышкой, то больше закрывать глаза на ужасную правду было нельзя — теперь-то он, без всякого сомнения, заразился.
И вот он сидит в тёмной кабине, привалившись головой к дверце грузовика, и в неё, эту самую голову, так и лезут непрошенные думы обо всём, что пришлось пережить за этот сумасшедший день.
— Я убил этого человека, — прошептал он.
— Ну да, убил, — тихо откликнулась Бренда. — Иначе он убил бы тебя. Без всяких раздумий.
Как бы ему хотелось в это верить! Хряск ведь был из конченных, сожранный Вспышкой, давно за Чертой. Всё равно наверняка скоро бы сдох без посторонней помощи. Уже не говоря о том, что совестью за убийство детей он бы точно не мучился. Да, Томас поступил правильно. Однако его терзало невыносимое чувство вины. Он убийца. Разве когда-нибудь он сможет смириться с этим?
— Я понимаю, — наконец промолвил он. — Всё равно, это было так... жестоко. Столько крови... Лучше бы я застрелил его с расстояния, что ли... А так...
— Да. Жаль, другого оружия не было.
— А что, если его жуткая рожа будет мне в кошмарах являться? Ни сна ни покоя... — Он вдруг разозлился на Бренду — зачем она его принудила расправиться с хряском? Это была нелогичная, неоправданная злость — ведь они тогда находились в отчаянном положении, там было не до морализирования...