— Ты туристка? — В голосе Храннара прозвучал вопрос. — Сейчас не лучшее время для осмотра достопримечательностей.
Тому, кто любит приключения,
всегда найдётся развлечение.
Но я искала… примирения
с самой собой? С теченьем времени?
И не случилось сожаления…
— Нет. Я к отцу приехала. Я нашла здесь своего отца.
— Нашла. Везучка. Находить — лучше, чем терять.
Вот только прежде обретения
случилась череда потерь,
в которых, впрочем, нет сомнения,
был путь, ведущий в эту дверь…
Храннар сделал несколько шагов и опустился на так кстати освободившийся высокий табурет рядом с Лильей. Глотнул янтарной жидкости из своего стакана и добавил:
— А я вот только теряю.
Храннар произнёс эту фразу, но в голове у него уже забрезжило предчувствие надежды, что вот сейчас у него появляется возможность что-то обрести. Однако он продолжил:
— Я потерял всё, что у меня было — любовь, работу, дом… его на днях лава съела.
Смысл последних слов Храннара дошёл до Лильи не сразу. Пока она не вспомнила вчерашний выпуск новостей по главному местному телеканалу. Извержение вулкана… Огненно-чёрная лава, подползающая к девственно-белому домику на самом краю городка, казавшегося на экране телевизора игрушечным…
— Главное не потерять себя.
Лилья не поняла, откуда в её голове взялась эта банальная истина, однако Храннару она не показалась столь уж банальной. В его голубых глазах промелькнули тёплые золотистые искорки, впрочем, совсем крошечные. Или Лилье просто так показалось?
Здесь недостача
солнечного огня,
зима окрест веет
сумерки и темноту,
но золото дня
и здесь улыбается небу,
как я посмотрю.
Несколько минут они оба красноречиво молчали. А потом Храннар задал вопрос:
— У тебя есть мужчина?
— Нет, — поспешно ответила Лилья.
Возможно, слишком поспешно, с его точки зрения?
— А у меня нет женщины, — спокойно сказал Храннар.
На мгновенье оба опять погрузились в вязкое, бьющееся слабым пульсом молчание.
Так много раз столь всё понятное…
Один… одна… а дальше — мы.
Так тешит тишина невнятная
сомненья, мысли и мечты.
— Хочешь, я буду твоим мужчиной?
Хоть Лилья подспудно и ожидала чего-то подобного, но этот вопрос застал её врасплох. Она совсем не знала сидящего рядом с ней человека, она лишь почти физически чувствовала его душевную боль, невыплаканную, непрожитую, запрятанную вовнутрь. Но заниматься любовью из жалости? Хотя почему из жалости. Она почти забыла, что такое мужская теплота. И Лилье внезапно нестерпимо захотелось этой теплоты. Теплоты именно этого мужчины с запрятанной вовнутрь душевной болью.
Быть может, мир и не изменится.
А, может, станет всё другим.
Хочу ли, чтоб мгновенья пенились,
маня туманный вязкий дым
грядущего? Взлететь? Опасть?
Хочу ль узнать?
— Хочу.
Да, она это сказала. А Храннар уже встал, вытащил из заднего кармана джинсов несколько смятых купюр, положил их на стойку, разгладил, поставил сверху недопитый стакан и направился к импровизированному крючкастому гардеробу.
Неужто вот сейчас свершается
тот самый шаг? Сомнений нет.
Душа ни капельки не мается,
чуть разуму покоя нет…
— Подожди, я не заплатила за коктейль.
— Там хватит, — ответил Храннар, не обернувшись.
На улице мело. Хлопья снега по-прежнему утыкались в чёрный асфальт, чтобы тут же распластаться по нему мелкими блестящими в свете фонарей лужицами. Минут десять Храннар и Лилья шли рядом. Молча. Держа руки в карманах. У Лильи в голове не шевелилось ни одной мысли, а всё существо Храннара изнывало от нетерпения.
Наконец, Храннар свернул к двухэтажному белому зданию, стоящему за низкой облепленной волглым снегом оградой в ряду себе подобных. «Pavi», — прочитала Лилья вывеску над дверью. Дверь звякнула колокольчиком, и тепло гостевого дома радушно обхватило обоих со всех сторон.
Что произошло потом, Лилья позже вспоминала, словно в зыбком мареве миража посреди раскалённой пустыни. Мужской теплоты ей хватило с избытком, она купалась в этой теплоте, в изнеможении скользя от берега до берега, подгоняя вздымающийся парус исступлённого мужского вожделения волнами своей женской теплоты.