— Слишком просто.
— Поэтому сработает.
Молотов кивнул.
— Правдоподобно.
— Связь МВД? — спросил Маленков.
— Блокировка через техническую проверку. Нужны люди внутри правительственной связи.
— У вас есть?
— Будут.
— Архивы?
— Одновременно смешанными группами: прокуратура, военные, аппарат ЦК. Нельзя отдавать архивы одному ведомству даже в момент ареста Берии.
Молотов сказал:
— Правильно.
Хрущёв раздражённо фыркнул:
— Да возьмите вы сначала самого!
Колесов повернулся к нему.
— Никита Сергеевич, если взять только самого, на следующее утро его люди начнут доставать папки. И каждый из нас снова окажется один на один с тем, что он когда-то подписал, сказал или не остановил.
Этого аргумента Хрущёв не оспорил. У каждого в комнате было прошлое. И у каждого прошлое могло стать наручниками.
После встречи они уходили по одному. Сначала Молотов. Он молча пожал Колесову руку — сухо, официально, но крепче обычного. Потом Хрущёв. У двери он задержался.
— Володя.
— Да?
— Если начнётся, я буду говорить жёстко.
— Говорите. Но не раньше времени.
— Ты всё хочешь по часам.
— Потому что если каждый начнёт по темпераменту, Берия выиграет.
Хрущёв криво усмехнулся.
— Ладно. Дай мне только момент.
— Момент будет.
— И не вздумай его судить слишком мягко.
— Я не судья.
— Пока.
Он ушёл.
Маленков задержался последним.
— Владимир Юрьевич, — сказал он, — если это провалится, нас обвинят в заговоре против партии.
— Да.
— Если удастся, тоже могут.
— Да.
— Вас это не останавливает?
— Останавливает. Но недостаточно.
Маленков смотрел на него почти с отчаянием.
— Вы правда верите, что после этого можно будет управлять законом?
Колесов ответил не сразу.
— Я не знаю, можно ли. Но знаю, что без этой попытки управлять будет тот, кто уже привык обходиться без закона.
Маленков кивнул, хотя видно было, что ответ его не успокоил. Когда дверь за ним закрылась, Колесов остался в квартире один. Лебедев вышел из соседней комнаты.
— Всё?
— Нет. Только начало.
— Они согласны?
— Они напуганы.
— Это хуже?
— Это надёжнее, чем убеждённость.
Лебедев собрал листы со стола.
— Уничтожить?
— Да. Но сначала пересчитайте.
— Зачем?
— Чтобы знать, что уничтожили всё.
Через несколько минут бумага горела в кухонной раковине. Пламя было низким, синим по краям. Колесов смотрел, как исчезают черновые схемы будущего ареста. Когда последний лист стал чёрным, он сказал:
— Завтра ищите канал к Москаленко.
— Уже ищу.
— Без официальных машин. Без звонков из МИДа. Через фронтовые связи.
— Понял.
— И ещё. Проверьте, не менялись ли сегодня дежурные в правительственной связи.
Лебедев помолчал.
— Думаете, Берия уже знает?
— Он не знает. Он чувствует.
— Этого достаточно?
Колесов надел пальто.
— Для человека с архивами — почти.
На следующий день Берия сделал вид, что ничего не происходит. Он пришёл на заседание спокойный, свежий, даже доброжелательный. Поздравил Маленкова с удачно принятым решением по амнистии. Пошутил с Микояном о грузинском вине. Хрущёву сказал, что тот слишком много работает и ему надо беречь сердце. Хрущёв чуть не взорвался, но сдержался.
Колесов наблюдал. Берия был уверен не в том, что его любят. Он знал, что его боятся. И считал страх более прочной валютой. После заседания он подошёл к Колесову.
— Владимир Юрьевич, вы сегодня молчаливы.
— Слушаю.
— Кого?
— Всех.
— Опасное занятие. Можно услышать лишнее.
— Лишнее обычно говорят те, кто уверен, что его никто не остановит.
Берия улыбнулся.
— Вы всё ещё сердитесь на МВД за германский проект?
— Я не сержусь. Я фиксирую.
— Что именно?
— Расширение компетенции.
— Опять ведомственные границы.
— Границы существуют не только на карте.
— Иногда их надо двигать.
— Иногда за это начинается война.
Берия посмотрел на него с интересом.
— Вы ведь не любите войны.
— Поэтому стараюсь замечать мобилизацию.
Улыбка Берии стала тоньше.
— Хорошая фраза.
— Ситуация плохая.
Они стояли в коридоре рядом с большим окном. За стеклом проходили сотрудники аппарата, охранники, курьеры. Никто не смотрел прямо, но все видели, что министр иностранных дел и министр внутренних дел говорят дольше обычного.