— Владимир Юрьевич, — сказал Берия тише. — Вы умный человек. Не становитесь знаменем для людей, которые сами не знают, чего хотят.
— Я не люблю знамёна.
— Тем лучше. Знамёна первыми рвут.
— Это предупреждение?
— Дружеский совет.
— У вас странная дружба.
— У меня хорошая память.
Колесов посмотрел на него.
— Вот это я знаю.
Берия слегка наклонил голову.
— Тогда берегите себя.
Он ушёл. Колесов остался у окна.
Разговор не содержал прямой угрозы. В этом и была угроза. Берия не сказал: я знаю. Он сказал: я могу знать. Для человека, владеющего архивами, этого было достаточно.
Вечером Лебедев принёс короткую записку. Без подписи. Только место и время:
Старая дача Наркомата обороны. 22:00. Без машины с флажком.
Колесов прочитал и положил лист в пепельницу.
— Москаленко?
— Да.
— Кто подтвердил?
— Через генерала Першина.
— Надёжно?
— Относительно.
— Сейчас всё относительно.
Он поднёс спичку к записке. Бумага вспыхнула быстро.
— Сергей Павлович.
— Да?
— Если я не вернусь к полуночи, вы не звоните в Кремль.
Лебедев побледнел.
— А куда?
— Никуда. Вы ждёте до утра. Если утром меня нет, идёте к Маленкову лично. Не через секретариат.
— Что передать?
Колесов задумался.
— Скажите: человек с архивами начал считать штыки.
— Он поймёт?
— Должен.
Лебедев кивнул.
— А если вас просто задержат для разговора?
— Тогда особенно не звоните.
Он взял пальто.
— Машину обычную.
— Уже.
Перед выходом Колесов остановился у стола и достал из ящика сталинскую записку. Берия полезен. Но скользкий. Он не знал, зачем снова смотрит на неё. Возможно, хотел убедиться, что предупреждение не исчезло. Возможно, искал в четырёх словах ответ на вопрос, почему Сталин оставил возле себя человека, которого сам считал опасным. Потом понял: потому что Сталин считал себя опаснее. Теперь такого центра не было. Остались люди, каждый из которых боялся другого больше, чем врага за границей.
Колесов убрал записку во внутренний карман и вышел.
Москва была тёмной, мокрой, холодной. На улицах ещё висели траурные полотнища. Портреты Сталина смотрели с фасадов так, будто наблюдали за теми, кто делит его власть. Машина шла без флажка, без сопровождения, без сирены. Обычный правительственный автомобиль в городе, где этой ночью слишком многие окна горели дольше положенного.
Колесов смотрел на мокрые улицы и думал, что операция против Берии началась не тогда, когда он написал первое слово на листе. Она началась в тот момент, когда все поняли опасность — и никто не решился назвать её первым. Теперь он назвал. Оставалось найти тех, кто готов не только услышать, но и действовать.
Старая дача Наркомата обороны находилась за городом, в стороне от главной дороги. Машина Колесова свернула с шоссе без указателя. Ветви мокрых сосен скребли по крыше. Фары выхватывали из темноты узкую колею, сугробы с серой коркой, низкий забор, сторожку с одним освещённым окном. Мартовская оттепель превратила подъезд к даче в грязную ледяную кашу, и водитель дважды сбавлял ход, чтобы не сесть колёсами в промёрзшую колею.
У ворот стоял майор без знаков различия на шинели. Он не отдал честь. Только подошёл к машине и коротко сказал:
— Документы.
Колесов протянул удостоверение.
Майор посветил фонариком не на бумагу, а на лицо. Потом вернул.
— Машину оставить здесь.
— Водитель?
— Останется с машиной.
— Надолго?
— Сколько потребуется.
Колесов вышел.
Холод сразу пробрал под пальто. В городе воздух был влажным и тяжёлым; здесь он пах снегом, дымом и мокрой древесиной. Дача стояла в глубине участка, двухэтажная, тёмная, с облупленной верандой. Дом выглядел не местом отдыха, а временным штабом, из которого хозяева уехали слишком быстро. Майор провёл его внутрь.
В коридоре горела одна лампа под жестяным абажуром. На полу лежала дорожка, мокрая от сапог. В комнате справа слышались голоса, но когда Колесов вошёл, разговор оборвался. За столом сидел маршал Кирилл Семёнович Москаленко. Невысокий, плотный, с тяжёлыми плечами и лицом человека, который привык верить не словам, а тому, кто первым откроет огонь. Рядом стоял генерал-полковник в расстёгнутом кителе. На столе лежала карта Москвы, несколько листов с телефонными схемами и пепельница, полная окурков.
Москаленко не улыбнулся.
— Товарищ министр.
— Товарищ маршал.