Генерал-полковник сказал:
— Если их командиры получат приказ из МВД?
— Они должны получить противоречащий приказ раньше.
— От кого?
— От военного командования и Совета Министров.
Москаленко спросил:
— Маленков подпишет?
— Если поймёт, что неподписанный приказ может стоить ему свободы.
Маршал посмотрел на него с тяжёлым одобрением.
— Вы умеете подбирать аргументы.
— Я подбираю те, которые действуют.
— Связь?
Колесов достал второй лист.
— Правительственная связь должна на время заседания пройти «техническую проверку». Каналы МВД — задержать, переключить, создать видимость сбоя. Не отключать грубо. Грубое отключение заметят.
— У вас есть люди?
— Будут.
— Это самое слабое место.
— Нет. Самое слабое место — люди, которые в последний момент решат, что можно договориться.
Москаленко впервые улыбнулся.
— Вы не доверяете своим.
— Своим особенно.
— Значит, умный.
Перед уходом Москаленко налил чай из металлического чайника. Чай был крепкий, почти чёрный, с привкусом дыма.
— Скажите честно, Владимир Юрьевич. Почему вы?
— В каком смысле?
— Почему не Хрущёв? Он громче всех против. Не Маленков? Он формально первый. Не Молотов? У него стаж. Почему именно вы собираете этот узел?
Колесов посмотрел на тёмное окно, где отражались лампа и лица.
— Потому что они слишком видны в своих желаниях.
— А вы?
— Я пока не кажусь претендентом.
— А являетесь?
Вопрос был прямой. Колесов оценил его. Маршал не любил неопределённость. Значит, нужно было ответить так, чтобы не соврать и не открыть лишнего.
— Сейчас я претендую на то, чтобы завтра не проснуться при новом хозяине.
— Этого мало для политики.
— Для начала достаточно.
— А после Берии?
— После Берии придётся решить, что делать с механизмом, который сделал его возможным.
Москаленко прищурился.
— Вы говорите уже о системе.
— Да.
— Опасно.
— Оставить систему без разговора опаснее.
Маршал сел напротив.
— Армия не хочет, чтобы МВД снова стояло над ней.
— Понимаю.
— Не понимаете. В тридцать седьмом командармы исчезали быстрее, чем успевали передать дела. Люди подписывали признания в том, чего не могли знать даже географически. После войны тоже хватало. У нас память не хуже вашей.
— Поэтому мне нужна армия.
— А армии что нужно от вас?
— Гарантия, что это не станет армейским реваншем.
Москаленко усмехнулся.
— Вы ставите условия тем, у кого просите силу?
— Я прошу силу именно потому, что хочу ограничить её заранее.
— Интересный подход.
— Иначе после Берии мы получим другого человека с войсками. Просто в форме.
Маршал перестал улыбаться.
— Вы про Жукова?
— Я про принцип.
— Принципы не командуют дивизиями.
— Зато потом дивизии командуют принципами, если их вовремя не назвать.
Генерал-полковник тихо сказал:
— Сложный вы человек, товарищ министр.
Колесов встал.
— Простые люди редко выживают в сложных государствах.
Москаленко тоже поднялся.
— Хорошо. Я подготовлю ограниченную группу. Без письменных приказов до сигнала. Но если политические дрогнут, армия не будет вытаскивать вас из собственной нерешительности.
— И не должна.
— Сигнал?
— Будет согласован позже. Канцелярская фраза. Что-то, что не насторожит.
— Канцелярия вместо ракеты.
— В Кремле канцелярия иногда точнее артиллерии.
Маршал протянул руку.
— До связи.
— До связи.
У двери Москаленко добавил:
— И всё-таки Жукова придётся подключить.
— В день операции.
— Он обидится.
— Пусть.
— Обиды маршалов дорого стоят.
— Дешевле, чем предупреждённый Берия.
Москаленко кивнул.
— Ладно. Пока по-вашему.
На обратном пути машина шла без света в салоне. Колесов сидел, держа руки на коленях, и мысленно перебирал разговор. Москаленко согласился. Не полностью, не с доверием, не из политической близости. Но согласился. Этого было достаточно, чтобы операция из разговора стала возможностью. Не планом ещё. Но возможностью.
В городе уже горели редкие окна. Москва после Сталина спала плохо. В каждом учреждении были люди, которые задерживались дольше обычного, потому что не знали, можно ли уходить раньше начальника, особенно если начальник сам не знал, чей он теперь начальник.
Когда машина подъехала к зданию МИДа, Лебедев ждал у служебного входа.