Хрущёв заходил по кабинету.
— Надо назначать день.
— Рано, — сказал Маленков.
— Поздно будет, когда он назначит за нас.
Колесов молча достал свежую сводку по внутренним войскам и положил на стол.
Маленков прочитал. Лицо его изменилось.
— Это подтверждено?
— Двумя каналами.
— Перегруппировка?
— Под видом проверки готовности.
Хрущёв ткнул пальцем в лист.
— Вот тебе рано.
Маленков сел.
— Что предлагает Москаленко?
— Ограниченную поддержку. Без письменных приказов до сигнала.
— Он согласен?
— Да.
— Жуков?
— Пока нет.
Хрущёв недовольно сказал:
— Я всё равно считаю, что Жуков нужен.
— В день операции, — ответил Колесов.
— Ты упрямый.
— В этом вопросе — да.
Маленков тихо спросил:
— А если Берия узнает до дня операции?
Колесов посмотрел на него.
— Тогда день операции наступит сразу.
Эта фраза окончательно изменила настроение в комнате.
Маленков уже не спорил о том, нужна ли операция. Он думал, как пережить её.
— Повестка, — сказал он. — Какой повод?
— Нарушения в деятельности МВД и вопросы коллективного руководства.
Хрущёв усмехнулся.
— Скучно.
— Скука полезна. Она не настораживает.
— Берию настораживает всё.
— Но не всё одинаково.
Маленков записал.
— На заседании кто начинает?
— Вы.
— Потом?
— Молотов — о правовой стороне. Хрущёв — политически.
— А вы?
— Я сформулирую главное: незаконная концентрация власти в руках МВД.
Хрущёв остановился.
— Не измена?
— Нет.
— Почему?
— Потому что «измена» слишком удобное слово. Оно требует ненависти, но не требует доказательств.
— А если он действительно изменник?
— Тогда докажем после.
Маленков внимательно посмотрел на него.
— Вы хотите изменить язык власти.
— Хочу начать с того, чтобы он не убивал быстрее суда.
Хрущёв покачал головой.
— Володя, ты или очень умный, или очень опасный.
— Сейчас разницы мало.
После ухода Маленкова и Хрущёва Колесов остался один. Он открыл окно. В кабинет вошёл холодный воздух. На Смоленской площади было темно, но город не спал. Где-то за поворотом грузовик прошёл по мокрой мостовой. Вдалеке гудел поезд. Этот звук всегда напоминал Колесову о детстве, о рельсах, о простом правиле отца: если путь уложен криво, состав сойдёт, как бы красиво ни говорили на станции.
Государство тоже сходило с рельсов не сразу. Сначала чуть менялся уклон. Потом кто-то разрешал временную меру. Потом временная мера становилась системой. Потом система требовала крови, чтобы доказать свою необходимость.
Колесов закрыл окно.
На столе лежал список предварительных условий операции. Он взял карандаш и внизу написал ещё одну строку:
Главная опасность: после победы повторить метод противника.
Посмотрел на неё. Подчеркнул. Потом убрал лист в папку без названия.
Телефон молчал. Но Колесов уже знал: тишина больше не означает покой. Тишина означает, что по другую сторону кто-то тоже думает. И, возможно, тоже пишет список.
Глава III. Маршалы и телефоны
В политике опаснее всего не враг. Опаснее союзник, который торопится. Колесов понял это в середине июня, когда Хрущёв ворвался в его кабинет без доклада, без обычной аппаратной осторожности, в распахнутом пальто, с красным от возбуждения лицом.
— Хватит тянуть, Володя! — сказал он, едва дверь закрылась. — Надо брать всех сразу.
Лебедев, стоявший у шкафа с папками, сделал вид, что его в кабинете нет. Колесов поднял глаза от записки по германскому вопросу.
— Кого именно — всех?
— Берию, его замов, начальников управлений, охрану, архивистов. Всю эту гадючью контору одним махом.
— Вы предлагаете арестовать министерство?
— Я предлагаю не оставить ему зубов.
— У министерства не зубы. У него документы, связь и войска.
— Тем более!
Хрущёв прошёлся по кабинету, не садясь. Он всегда ходил, когда хотел думать вслух, и всегда говорил громче, чем нужно. В спокойное время это было привычкой. Сейчас — риском.
— Если мы возьмём только Берию, его люди начнут шевелиться. Вытащат папки. Поднимут части. Пойдут звонки. Надо в одну ночь всех накрыть.
Колесов положил карандаш.
— Если мы начнём брать всех, мы докажем, что Берия был прав: власть решает не закон, а скорость ареста.
Хрущёв остановился.