— Закон? Ты сейчас о законе?
— Именно сейчас.
— Он тебя по закону брать будет?
— Нет.
— Тогда что ты городишь?
— Я говорю о том, что будет на следующее утро. Если страна увидит новую чистку, только с другими фамилиями, Берия проиграет, а его метод победит.
Хрущёв подошёл к столу и наклонился.
— Слушай, Володя. Метод — это когда живые рассуждают. Мёртвые методов не выбирают.
— Верно. Поэтому мы и готовим операцию. Но операция не должна стать началом новой мясорубки.
— Мягкость погубит.
— Не мягкость. Порядок.
— Слишком красиво.
— Нет. Слишком трудно.
Они смотрели друг на друга несколько секунд. Хрущёв первым отвёл взгляд.
— Ладно. Но если он уйдёт, я тебе этого не прощу.
— Если он уйдёт, мне уже будет всё равно.
Хрущёв усмехнулся, но без радости.
— Вот это честно.
План операции не писали целиком. Это было первое правило. Любая бумага в Москве могла стать чужой бумагой. Любая папка могла сменить сейф. Любой шифрованный текст имел адресата, но не имел гарантии, что останется только у него. Поэтому план существовал кусками. У Маленкова — повестка заседания и формула начала. У Молотова — юридическая конструкция обвинения. У Хрущёва — политическая роль, но не техническая схема. У Москаленко — военная часть. У Колесова — всё вместе, но только в голове и в нескольких коротких пометках, которые он каждый вечер переписывал и сжигал.
Он называл это дипломатической операцией внутри собственной столицы. В дипломатии нельзя сказать всё сразу. Нельзя открыть все карты даже союзнику. Нельзя унизить партнёра так, чтобы он захотел провалить общее дело из гордости. И нельзя забывать, что человек, сидящий напротив, может улыбаться тебе, уже отправив депешу твоему врагу. Кремль в июне пятьдесят третьего мало отличался от враждебной столицы. Только улицы были родными.
Вторую встречу с Москаленко провели не на даче, а в служебном помещении Генерального штаба, куда Колесова провели через боковой вход. На двери не было таблички. Внутри — большой стол, карта Москвы, несколько телефонов, графин с водой и пепельница, в которой окурки тушили так сильно, будто каждый из них был личным врагом.
Кроме Москаленко присутствовали двое. Генерал-полковник Батов — крепкий, молчаливый, с лицом фронтовика, который не верит в кремлёвские разговоры, но слишком хорошо помнит, что бывает, когда за армией приходят ночью. И полковник связи Корнеев — сухой, узкий в плечах человек с усталыми глазами. Он походил не на военного, а на инженера, которого случайно одели в форму и поставили охранять нервную систему государства.
На столе лежала схема правительственной связи. Толстые линии обозначали основные каналы. Тонкие — резервные. Пунктир — технические обходы, о существовании которых официально знали только те, кому потом запрещали об этом вспоминать.
Корнеев показывал карандашом:
— Вот кремлёвский коммутатор. Вот линии Совета Министров. Вот аппарат Президиума. Здесь — ведомственный выход МВД. После мартовской реорганизации они усилили дежурные смены и получили доступ к резервной группе.
— На каком основании? — спросил Колесов.
Корнеев пожал плечами.
— Обеспечение устойчивости управления.
Москаленко хмуро сказал:
— Хорошая фраза. Ею можно объяснить что угодно.
— Потому её и любят, — ответил Колесов.
Корнеев продолжил:
— Если в день заседания потребуется полностью отключить МВД от кремлёвских линий, это заметят сразу. Через три минуты начнут искать причину. Через пять — пошлют человека. Через десять будет шум.
— Нам не нужен шум, — сказал Колесов. — Нам нужна задержка.
— Тогда техническая проверка. Шумы на линии, переключение на резерв, ложная маршрутизация части вызовов. Первые попытки будут выглядеть как сбой.
— Сколько времени?
— Двадцать минут надёжно. Сорок — рискованно. Час — почти невозможно.
Москаленко посмотрел на Колесова.
— Хватит?
— Для ареста — да. Для Москвы — нет.
— Значит, после ареста надо сразу брать управление связью.
— Не брать. Подчинить решению Президиума.
Москаленко усмехнулся.
— Вы и тут с формулировками.
— Формулировка скажет связисту, чей приказ он выполняет. Если мы просто «берём», завтра каждый будет брать своё.
Батов впервые заговорил:
— А если человек Берии сидит прямо на узле?
— Сидит, — сказал Корнеев.
Все посмотрели на него.
— Фамилия?
— Ефремов. Михаил Андреевич. Старший инженер резервной группы. Не первый человек, но у него доступ к переключению.