— Почему?
— Потому что человек, которому не оставляют выхода, начинает стрелять.
Самым трудным оставался Жуков. Имя маршала Победы висело над всей операцией, хотя его ещё не произносили в документах. Армия без Жукова могла поддержать Москаленко, но с оглядкой. Армия с Жуковым становилась силой, которую трудно было не заметить.
Москаленко настаивал:
— Его надо предупредить.
— В день операции, — повторял Колесов.
— Он не простит.
— Пусть не простит.
— Вы недооцениваете его влияние.
— Нет. Именно поэтому ограничиваю время его знания.
— Он не мальчик на побегушках.
— И не должен стать вторым центром решения.
Батов молчал, но по лицу было видно: он согласен с Москаленко. Колесов понимал их. Для военных Жуков был не просто маршалом. Он был доказательством, что армия существует не только как объект подозрений органов. После 1937 года, после войны, после всех унижений и славы его имя было щитом. Но щит мог стать тараном.
— Слушайте, — сказал Москаленко наконец, — если Берия попытается использовать МВД, одно слово Жукова остановит многих.
— А если Берия узнает, что Жуков посвящён?
— Не узнает.
— В Кремле нет слов, которые не могут дойти до Лубянки.
— Вы никому не верите.
— Верю. Но не строю план на вере.
Москаленко тяжело вздохнул.
— Вы наживёте врага.
— Возможно.
— И не маленького.
— Маленьких врагов наверху не бывает.
Вопрос оставили открытым. Это было плохо. Открытые вопросы перед операцией имеют привычку закрываться сами — обычно не так, как нужно.
Берия тем временем становился мягче. Он приходил на заседания с новыми предложениями. Говорил о пересмотре дел отдельных национальных работников. О необходимости не допускать перегибов при амнистии. О том, что органы должны «быть ближе к партии и народу». Даже слово «органы» он теперь произносил так, будто речь шла о больнице, а не о подвалах.
Однажды после заседания он задержал Колесова в коридоре.
— Владимир Юрьевич, вы устали.
— Не больше других.
— Усталость опасна. При ней люди начинают видеть заговоры.
— Иногда заговоры пользуются тем, что люди боятся показаться уставшими.
Берия улыбнулся.
— Вы всё ещё насторожены ко мне.
— Я насторожен к концентрации полномочий.
— Так безлично?
— Личности меняются. Полномочия остаются.
— Очень удобно. Можно обвинять, не называя обвинения.
— Пока я не обвиняю.
— Пока?
— Пока.
Берия снял пенсне, протёр.
— Знаете, я просматривал старые материалы. Страна у нас сложная. Биографии сложные. Война, эвакуация, иностранные контакты, ленд-лиз, посольства… Иногда трудно отличить государственную необходимость от личной самостоятельности.
Колесов понял. Удар был направлен не прямо, а рядом. Берия напоминал: у министра иностранных дел тоже есть прошлое, полное встреч с иностранцами, переговоров, неформальных каналов, решений, которые можно прочитать по-разному.
— Если вас интересует работа МИДа, — сказал Колесов, — запросите справку официально.
— Официально многое становится грубее.
— Зато безопаснее для государства.
— Вы прячетесь за государством.
— А вы за архивами.
Улыбка Берии исчезла на мгновение.
— Осторожнее, Владимир Юрьевич.
— Я стараюсь.
— Нет. Вы рискуете.
— Это разные стадии одного процесса.
Берия посмотрел на него внимательно.
— Вы умный человек. Не становитесь инструментом Хрущёва.
— Я не становлюсь инструментом.
— Все так думают, пока их не выбросят после использования.
— Вы говорите из опыта?
Берия снова улыбнулся.
— Из наблюдений.
Он ушёл. Колесов остался в коридоре один. После этого разговора стало ясно: Берия чувствует движение, но ещё не видит схемы. Это давало время. Мало. Но давало.
Через два дня произошёл первый сбой. Ефремов передал через Корнеева, что на резервном узле правительственной связи появилась дополнительная смена МВД. Формально — обучение. На деле — наблюдение. Дежурный, которого можно было обойти, теперь сидел не один.
Корнеев был мрачен.
— Переключение усложняется.
— Невозможно? — спросил Колесов.
— Возможно. Но окно меньше. Десять минут надёжно. Дальше риск.
— Нам нужны десять.
— А если Берия успеет отправить человека?
— Охрана задержит.
— Если охрана не задержит?
— Тогда операцию придётся ускорить на месте.