Москаленко сказал:
— Это не ответ.
— Это реальность.
В тот же день Лебедев сообщил, что из архива МВД запрошены дополнительные материалы по «поведению членов руководства в период болезни и смерти товарища Сталина». Формулировка была почти издевательской. Берия собирал не только старый компромат. Он уже систематизировал новые реакции: кто плакал, кто молчал, кто звонил, кто пришёл первым, кто ушёл последним, кто что сказал в траурные дни. Власть после смерти Сталина становилась делом наблюдения за скорбью.
Колесов прочитал справку и сказал:
— Сроки сжимаются.
Лебедев спросил:
— Назначать день?
— Не я назначаю.
— Маленков?
— Формально — да.
— А фактически?
Колесов не ответил.
Фактически день назначал Берия — каждым своим движением.
Последнее совещание перед решением прошло в кабинете Маленкова. Уже не на конспиративной квартире. Слишком много вопросов требовало официальной оболочки. Слишком много людей должно было почувствовать, что речь идёт не о заговоре, а о власти, которая ещё способна принимать решения.
Присутствовали Маленков, Хрущёв, Молотов и Колесов. Микояна решили пока не привлекать к технической части. Кагановича — тем более. Маленков выглядел измученным.
— Повестка заседания: нарушения в деятельности МВД и укрепление коллективного руководства.
Хрущёв усмехнулся.
— Звучит как скучный доклад.
— Именно, — сказал Колесов.
Молотов спросил:
— Формула обвинения?
Колесов ответил:
— Незаконная концентрация полномочий органов внутренних дел, вмешательство в компетенцию правительства и ЦК, использование архивных материалов вне установленного контроля, самовольные распоряжения по связи и внутренним войскам.
Хрущёв раздражённо сказал:
— А где «заговор»?
— После доказательств.
— Где «враг»?
— Нигде.
— Народ не поймёт.
— Народ ещё ничего не услышит. Сначала должны понять мы.
Молотов кивнул.
— Слово «враг» сейчас преждевременно.
Хрущёв повернулся к нему.
— Ты всегда за слова цепляешься.
— Слова потом становятся расстрельными списками, — сказал Колесов.
В комнате стало тихо. Маленков посмотрел на него с испугом. Молотов — с холодным вниманием. Хрущёв — с раздражением, но уже не возражал. Колесов продолжил:
— Наша задача — не дать Берии использовать МВД. Не открыть новую чистку. Не дать армии стать арбитром политики. Не позволить архивам исчезнуть. И главное — не действовать так, чтобы завтра любой из нас мог применить тот же метод против другого.
Хрущёв сжал кулак.
— А если понадобится?
— Тогда мы вернёмся к тому, от чего якобы спасаемся.
— Ты хочешь невозможного.
— Нет. Я хочу трудного.
Маленков тихо спросил:
— Сигнал?
Колесов сказал:
— После вашего вступления и первого сопротивления Берии. Фраза: «Вызвать материалы по особой папке».
Молотов повторил:
— Особая папка.
— Да. Канцелярски. Незаметно.
Хрущёв буркнул:
— До чего дошли. Судьбу страны решает канцелярская фраза.
Колесов ответил:
— Чаще, чем кажется.
Маленков записал фразу на листке. Рука его дрожала.
— Дата?
Все молчали. На улице за окном проехала машина. Звук мотора на секунду заполнил кабинет и исчез. Маленков поднял глаза.
— Двадцать шестое июня.
Хрущёв сразу сказал:
— Поздно.
Молотов сказал:
— Реально.
Колесов посчитал дни. Достаточно для подготовки. Слишком много для утечки. Мало для проверки всех каналов. Много для страха.
— Двадцать шестое, — сказал он.
Маленков сложил лист.
— Тогда назад дороги нет.
Колесов посмотрел на него.
— Назад дороги не стало, когда Берия взял архивы.
В ночь после совещания Колесов снова остался в МИДе. Он не любил ночную работу. Ночью люди склонны принимать мрачные мысли за глубокие. Но в эти недели день принадлежал официальной Москве, а ночь — настоящей.
Лебедев принёс последние уточнения.
— Ефремов подтверждает: техническая проверка возможна в день заседания, но окно не больше пятнадцати минут.
— Записать: десять.
— Москаленко готовит группу под видом доклада по ПВО.
— Жуков?
— Пока не посвящён.
Колесов кивнул.
— Архивные группы?
— Орлов дал двух прокуроров. Аппарат ЦК — трёх сотрудников. Военные выделят людей без знаков различия.
— Без стрельбы.
— Это всем сказано.
— Сказать ещё раз.