Лебедев отметил.
— Внутренние войска?
— Приказы готовятся в двух вариантах: учения и запрет перемещения без подтверждения Совета Министров.
— Хорошо.
— Никита Сергеевич звонил дважды.
— Что хотел?
— Спросил, не передумали ли «брать всех сразу».
Колесов устало потёр переносицу.
— И что вы ответили?
— Что вы на совещании.
— Хороший ответ.
— Он сказал, что если мы будем миндальничать, Берия нас пережуёт.
— Это тоже хороший ответ. Но не план.
Лебедев замолчал.
— Владимир Юрьевич, можно спросить?
— Да.
— Вы правда верите, что после ареста можно будет удержать всех от расправы?
Колесов посмотрел на листы.
— Нет.
— Тогда почему?
— Потому что если не поставить ограничение до ареста, после него его уже никто не поставит.
Он взял чистый лист и написал:
Принцип: даже переворот должен быть оформлен так, чтобы не стать началом новой чистки.
Потом зачеркнул слово «переворот». Подумал. И написал над ним: решение. Фраза стала хуже по стилю, но точнее по намерению. Он сложил лист в папку.
— Это сохраните.
Лебедев удивился.
— Не сжигать?
— Нет. Иногда нужно оставить след того, что ты хотел не только победить.
За несколько дней до операции Колесов получил от Берии записку. Неофициальную. Через аппарат.
Владимир Юрьевич, предлагаю обсудить вопросы координации внешнеполитической информации и материалов органов по Германии и национальным эмигрантским центрам. Л. Берия
Фраза была невинной только на первый взгляд. «Координация внешнеполитической информации» означала доступ МВД к каналам МИДа. «Материалы органов» означали архивы. «Национальные эмигрантские центры» означали возможность связать любого дипломата с подозрительными контактами. Это была не просьба о встрече. Это была попытка поставить ногу в дверь.
Колесов написал ответ от руки:
Лаврентий Павлович, указанные вопросы могут рассматриваться только в установленном порядке через Совет Министров и ЦК. В. Колесов
Он не добавил ни приветствия, ни смягчающей фразы. Через час Берия позвонил.
— Владимир Юрьевич, вы становитесь формалистом.
— В сложное время форма защищает содержание.
— Иногда форма прячет пустоту.
— Иногда не даёт ей захватить комнату.
Берия усмехнулся.
— Вы умеете раздражать.
— Не ставил такой цели.
— Но достигли.
— Тогда примите как побочный результат.
Пауза.
— Мы ведь всё равно встретимся на заседании двадцать шестого?
Колесов почувствовал, как воздух в кабинете стал плотнее.
— Повестка у товарища Маленкова.
— Разумеется. Но вы ведь обычно знаете повестки.
— По вопросам МИДа.
— А если вопрос касается МВД?
— Тогда его знает МВД.
— Не всегда.
Берия говорил легко, почти лениво. Но за этой лёгкостью Колесов услышал проверку. Он подозревает дату. Не знает плана. Пытается вынудить реакцию.
— Лаврентий Павлович, — сказал Колесов, — если вы хотите обсудить повестку, обратитесь к Георгию Максимилиановичу.
— Обращусь.
— Хорошо.
— До встречи, Владимир Юрьевич.
— До встречи.
Колесов положил трубку. Через минуту вошёл Лебедев.
— Что?
— Он знает о заседании.
— Заседание не тайна.
— Он чувствует вопрос.
— Да.
— Переносить?
Колесов медленно покачал головой.
— Нет. Если перенесём, подтвердим.
— А если он ударит раньше?
— Тогда узнаем, кто быстрее.
Накануне двадцать шестого Москва была обычной. И в этом было что-то невыносимое. Трамваи шли по расписанию. В булочных ругались из-за хлеба. В учреждениях писали отчёты. На заводах спорили о норме. В коммунальных квартирах слушали радио. В министерствах составляли планы. В школах дети читали стихи о Сталине с уже неловкой торжественностью. Город жил, не зная, что несколько человек готовят внутри него операцию, от которой зависело, кто будет иметь право приходить ночью.
Вечером Колесов вызвал Лебедева.
— Проверьте все каналы.
— Уже.
— Ефремов?
— На месте. Семья сестры вывезена в дом отдыха под медицинским предлогом.
— Москаленко?
— Готов. Группа войдёт в Кремль под видом доклада по ПВО.
— Орлов?
— Прокуроры ждут сигнала.
— Маленков?
Лебедев замялся.
— Очень нервничает.
— Это не новость.
— Хрущёв?
— Звонил. Просил передать: «не дать гаду выйти».