— Так и сказал?
— Да.
— Молотов?
— Передал: «формулировка должна быть выдержана».
Колесов почти улыбнулся.
— Вся страна в двух фразах.
— Жуков?
— Не посвящён.
Колесов кивнул.
— До утра не трогать.
— А если Москаленко сам?
— Не должен.
Но он уже не был уверен. Операция жила собственной жизнью. Каждый участник имел свой страх, свой расчёт, свою память. План удерживал их вместе, но план был тонкой нитью. Колесов достал папку с пометкой: Берия. Операция. Он открыл её в последний раз. На первом листе стояли десять пунктов. Внизу — подчёркнутая строка:
Главная опасность: после победы повторить метод противника.
Он смотрел на неё долго. Потом закрыл папку.
— Сергей Павлович.
— Да?
— Если завтра всё получится, эта папка исчезнет.
— Уничтожить?
— Нет. Переименовать.
— Как?
Колесов подумал.
— «Законность. Срочно».
Лебедев не сразу понял.
— Уже завтра?
— Если завтра мы победим без закона, послезавтра нам понадобится ложь. Лучше начать раньше.
За окном было темно. Кремль где-то за Москвой светился невидимым центром, вокруг которого ходили машины, люди, слухи и страхи. Колесов погасил настольную лампу, но не ушёл. До утра оставалось несколько часов.
Телефоны молчали. И это молчание было не покоем, а ожиданием команды.
В пять утра Колесов всё-таки задремал в кресле. Сон длился, вероятно, меньше двадцати минут, но оставил после себя неприятное ощущение: будто он пропустил что-то важное, пока глаза были закрыты. Его разбудил не телефон.
Лебедев. Он вошёл без стука, с лицом человека, который уже решил, что хорошие новости в такую рань не приносят.
— Владимир Юрьевич.
Колесов открыл глаза.
— Что?
— Сообщение от Москаленко.
— Говорите.
— Жуков в Москве.
Колесов сел прямо.
— Он и должен быть в Москве.
— Не просто в Москве. Его вызвали на закрытую встречу в Генштаб.
— Кто вызвал?
Лебедев молчал. Этого было достаточно.
— Москаленко?
— Да.
Колесов встал. Усталость исчезла, будто её выключили.
— Когда?
— Ночью.
— Он посвящён?
— В общих чертах.
Колесов медленно выдохнул. Вот оно. Открытый вопрос закрылся сам.
— «В общих чертах», — повторил он. — Самая опасная форма знания.
Лебедев стоял у двери, не зная, что сказать. Колесов подошёл к окну. Рассвет над Москвой был серым, без красок. Город просыпался, не подозревая, что один маршал уже нарушил договорённость, потому что решил подстраховать страну от политиков. Или себя от поражения.
— Связь с Москаленко, — сказал Колесов.
— Прямая?
— Нет. Через тот же канал.
Через десять минут в трубке прозвучал голос Москаленко. Глухой, усталый, но твёрдый.
— Слушаю.
— Кирилл Семёнович, вы вызвали Жукова.
Паузы не было.
— Да.
— Мы договорились иначе.
— Обстановка изменилась.
— Какая именно?
— Если политическая часть даст трещину, нам понадобится авторитет, который удержит армию.
— Или авторитет, который начнёт командовать политической частью.
— Георгий Константинович не будет мешать.
— Вы не можете этого гарантировать.
— А вы не можете гарантировать Маленкова.
Удар был точным. Колесов не стал спорить.
— Что он знает?
— Что возможны действия против Берии. Что армия должна поддержать решение Президиума. Деталей по связи и архивам не знает.
— Достаточно, чтобы начать задавать вопросы.
— Он уже задаёт.
— И?
— Недоволен, что узнал поздно.
— Разумеется.
Москаленко помолчал.
— Владимир Юрьевич, я понимаю ваши опасения. Но если начнётся движение внутренних войск, фамилия Жукова остановит больше, чем все ваши формулировки.
— Возможно. А если его фамилия всплывёт до заседания, Берия остановит нас всех.
— Не всплывёт.
— В Кремле ничто не тонет навсегда.
— Поздно спорить.
— Да. Теперь только ограничивать ущерб.
— Что предлагаете?
Колесов посмотрел на часы.
— Жуков не должен появляться в Кремле раньше вашей группы. Не должен звонить. Не должен требовать встречи с Маленковым. Не должен говорить с Хрущёвым. И не должен считать операцию своей.
На другом конце провода тихо усмехнулись.
— Последнее трудно.
— Поэтому скажите ему первое, второе и третье.
— Хорошо.
— И ещё, Кирилл Семёнович.
— Да?
— Сегодня армия входит в политику только на десять минут.