— Владимир Юрьевич?
— Анастас Иванович.
— Не спится?
— Рабочие материалы.
Микоян улыбнулся.
— Ночью в Кремле никто не приходит за рабочими материалами.
Колесов посмотрел на него.
— Тогда зачем вы здесь?
— Чтобы понять, кто завтра будет спать спокойно.
— И поняли?
— Нет.
Пауза. Микоян подошёл ближе.
— Я слышу странные разговоры. О МВД. О войсках. О заседании.
— В Кремле всегда странные разговоры.
— Не такие.
— Что вы хотите спросить?
Микоян вздохнул.
— Завтра будет решаться вопрос о Берии?
Колесов не ответил. Молчание стало ответом. Микоян опустил глаза.
— Значит, дошло.
— Дошло давно. Просто теперь будет сказано.
— Армия?
— Ограниченно.
— Жуков?
— Не задавайте вопросов, на которые опасно знать ответ.
Микоян тихо усмехнулся.
— Вы учились у меня осторожности лучше, чем я думал.
— У вас и у времени.
— Что от меня?
— На заседании — не мешать.
— Скромная просьба.
— Важная.
Микоян посмотрел в сторону зала.
— Берия опасен. Но вы тоже открываете дверь.
— Иногда дверь надо открыть, чтобы из комнаты вышел газ.
— А если войдёт сквозняк?
Колесов вспомнил сталинскую записку.
— Значит, придётся научиться не закрывать окна наглухо.
Микоян изучал его лицо.
— Вы не только о Берии думаете.
— Нет.
— Тогда берегитесь. Люди охотнее помогают против человека, чем против привычки.
— Знаю.
Микоян кивнул и ушёл. Колесов остался в коридоре ещё на минуту. Он понял: завтра даже те, кто не посвящён, почувствуют главное. Кремль слишком долго жил страхом, чтобы не распознать момент, когда страх меняет хозяина.
Вернувшись в МИД, Колесов застал Лебедева у телефона.
— Что?
Помощник прикрыл трубку ладонью.
— Корнеев. Срочно.
Колесов взял аппарат.
— Слушаю.
Голос полковника связи был сухим, но в нём слышалось напряжение.
— Дополнительная смена МВД на узле усилена ещё одним человеком. Незнакомый. Документы в порядке.
— Ефремов?
— На месте. Говорит, сможет дать не больше десяти минут.
— Десять достаточно.
— Если этот новый человек не вмешается.
— Можно убрать?
— Без шума — нет.
— Тогда не убирать.
— Риск большой.
— Большой риск лучше раннего шума.
Корнеев помолчал.
— Понял.
— Ефремову передать: не геройствовать. Только задержка. Если не получится — пусть отходит.
— Он спросил, что делать, если получит прямой приказ восстановить канал.
— Выполнить с задержкой на проверку исправности.
— Это формально возможно.
— Формально сейчас наше главное оружие.
Связь оборвалась. Колесов положил трубку.
— Десять минут, — сказал Лебедев.
— Да.
— Очень мало.
— В Кремле десять минут иногда больше года.
Он сел за стол. На нём лежали две папки. Одна — официальная, с материалами по заседанию: сухие справки, формулировки, ссылки на решения, выдержки из докладов. Другая — без названия, тонкая, с рукописными пометками, которые могли стоить жизни нескольким людям. Колесов открыл вторую и достал лист с принципом:
Даже решение, принятое силой, должно быть оформлено так, чтобы не стать началом новой чистки.
Теперь фраза казалась почти наивной.
Завтра в зал войдёт человек, привыкший к тому, что государство — это не закон, а доступ к страху. Против него выступят люди, у каждого из которых есть собственное прошлое и собственный страх. Их поддержит армия, которая помнит кровь и унижения. И всё это надо удержать от превращения в обычную русскую расправу с новым списком фамилий.
Колесов сложил лист.
— Сергей Павлович.
— Да?
— Если завтра всё пойдёт не так, вы уничтожите эту папку.
— А если пойдёт так?
— Тогда сохраните.
— Почему?
— Чтобы потом нельзя было сказать, что мы не знали, что делаем.
Лебедев кивнул.
— А вы знали?
Колесов посмотрел на закрытую папку.
— Не до конца.
Утро 26 июня пришло без торжественности. Серое небо. Мокрый асфальт. Ранние машины. Газеты с привычными заголовками. Город, который не знал, что внутри него уже запущены часы.
В 08:10 пришло подтверждение от Ефремова:
Проверка возможна. Окно — десять минут.
В 08:25 — от Москаленко:
Группа готова. Вход по легенде ПВО.
В 08:40 — от Орлова:
Люди на местах. Конверты закрыты.