Колесов опустил взгляд на карандаш. Государственная безопасность. Охрана. Связь. Архивы. Внутренние войска. Пять слов. Пять ключей. Кто владеет охраной, решает, кто войдёт в Кремль. Кто владеет связью, решает, кто будет услышан. Кто владеет архивами, решает, кого можно шантажировать. Кто владеет внутренними войсками, решает, где заканчивается спор и начинается арест. Кто владеет госбезопасностью, решает, как назвать всё это потом.
Маленков молчал.
Хрущёв заговорил первым.
— При МВД? Почему при МВД?
Берия повернулся к нему с терпеливым выражением.
— Потому что МВД располагает соответствующими структурами.
— И кадрами, — сказал Хрущёв.
— Разумеется.
— И камерами.
Берия улыбнулся тоньше.
— Никита Сергеевич, сейчас не время для грубых шуток.
— А я не шучу.
Молотов тихо спросил:
— Что означает «архивная сохранность»?
Берия перевёл взгляд на него.
— Предотвращение утраты, самовольного изъятия, уничтожения документов в период реорганизации управления.
— Каких архивов? — спросил Колесов.
Берия посмотрел на него уже внимательнее.
— Государственных.
— Государственные архивы находятся в разных ведомствах.
— Именно поэтому нужна координация.
— Координация или передача?
Пауза была короткой, но все её услышали. Берия снял пенсне и начал протирать стёкла платком.
— Владимир Юрьевич, вы дипломат. Вы знаете цену словам. Не стоит искать угрозу там, где речь идёт о порядке.
— Я как раз знаю цену словам. Особенно когда слово «временно» стоит рядом со словом «архивы».
Каганович хмыкнул.
— Ну, сказал.
Маленков нервно вмешался:
— Товарищи, вопрос требует доработки. Возможно, стоит уточнить состав группы…
Хрущёв перебил:
— Состав? Да тут не состав, тут сама идея пахнет.
— Чем пахнет? — спросил Берия.
Хрущёв шагнул ближе к столу.
— Тем, что один человек хочет забрать охрану, связь, войска и архивы. А потом объяснить нам, что это временно.
Берия не повысил голоса.
— Вы обвиняете меня?
— Я спрашиваю.
— Нет, Никита Сергеевич. Вы именно обвиняете. И делаете это в момент, когда партия должна показать единство.
Слово единство в его устах прозвучало как наручники.
Колесов сказал:
— Единство не означает передачу всех средств принуждения одному ведомству.
Берия медленно надел пенсне.
— Вы тоже против?
— Я против такой формулировки.
— Только формулировки?
— Формулировка иногда и есть действие.
Молотов едва заметно кивнул. Берия заметил и это.
— Хорошо, — сказал он. — Доработаем. Включим представителей ЦК, Совета Министров, возможно, прокуратуры. Никто не предлагает чрезвычайных полномочий.
Колесов подумал: предлагает. Просто не хочет записывать.
Маленков поспешил:
— Тогда поручим товарищам Берии, Молотову, Колесову и Булганину подготовить уточнённый проект.
Хрущёв недовольно буркнул:
— Почему Берии поручать проект о Берии?
— О МВД, — мягко поправил Берия.
— Это пока одно и то же.
Маленков постучал карандашом.
— Товарищи, прошу.
Вопрос отложили. Но не сняли.
После заседания никто сразу не уходил. Обычно такие собрания заканчивались движением: кто-то спешил к телефону, кто-то — к машине, кто-то — в кабинет. В этот раз люди задерживались, будто ждали, кто первым покажет направление.
Берия подошёл к Маленкову. Они говорили тихо. Маленков слушал, кивал, потом перестал кивать и стал смотреть в пол.
Хрущёв вышел в коридор, но через минуту вернулся, будто понял, что уход первым выглядит слабостью.
Молотов собирал бумаги медленно и аккуратно, хотя бумаг у него было немного.
Микоян задержался у двери.
Колесов не спешил. Он смотрел на людей, а не на документы.
Сталин умер. Но все продолжали вести себя так, будто он мог войти и спросить: кто разрешил вам двигаться?
Наконец Берия направился к выходу. Проходя мимо Колесова, остановился.
— Владимир Юрьевич.
— Лаврентий Павлович.
— Вы сегодня были внимательны к словам.
— Это полезная привычка.
— Иногда чрезмерная внимательность мешает видеть главное.
— А иногда спасает от него.
Берия улыбнулся.
— Мы все сейчас должны работать вместе. Страна не выдержит борьбы наверху.
— Страна многое выдерживала.
— Не всё надо проверять повторно.