Орлов, старый прокурор, говорил тихо:
— Вы получите постановление. Сейчас помещение опечатывается.
— Без министра я не имею права.
— Министр отстранён.
— Я не получал такого приказа.
— Получили.
— Не по линии МВД.
— Именно.
Охрана у двери нервничала. Военные стояли рядом, не поднимая оружия, но достаточно близко, чтобы все понимали: спор пока бумажный, но бумага имеет спину.
Наконец начальник архива подписал акт. В акте было всего несколько строк:
Помещение принято под временную охрану смешанной комиссии. Сейфы опечатаны. Вынос материалов запрещён.
Эта фраза стоила нескольких десятилетий страха.
В спецфонде бывшего МГБ сопротивление было сильнее. Там попытались вынести два чемодана. Один сотрудник сказал, что это «технические материалы». Второй молчал и слишком крепко держал ручку. Военный капитан остановил их.
— Открыть.
— Режим секретности.
— Прокурор здесь.
Орлов-младший, один из людей старого прокурора, подошёл. В чемоданах лежали папки с фамилиями. Маленков. Хрущёв. Молотов. Микоян. Колесов. И ещё несколько без подписей, только с номерами.
Капитан доложил по телефону.
Когда Лебедев передал это Колесову, тот спросил:
— Кто пытался вынести?
— Двое сотрудников спецфонда.
— Арестовать?
Лебедев ждал ответа. Колесов закрыл глаза на секунду.
— Задержать до объяснений. Не допрашивать без прокурора. Папки опечатать. Не читать.
— Даже вашу?
— Особенно мою.
Берию держали не в камере. Официально в Кремле не было камер. Его поместили в небольшую комнату внутренней охраны, где стояли стол, два стула, графин воды и телефон без диска. На окне была решётка, но занавеска прикрывала её так, будто помещение предназначалось для отдыха.
Берия сидел спокойно. Когда вошёл Колесов, он поднял глаза.
— Пришли посмотреть, как выглядит поверженный враг?
— Пришёл убедиться, что вы не отдаёте приказы.
— А если отдаю?
— Тогда плохо работает охрана.
Берия улыбнулся.
— Вы всё ещё шутите сухо.
— Я не шучу.
Колесов сел напротив. Охранник остался за дверью.
— Опасно оставаться со мной одному, — сказал Берия.
— У вас нет пистолета.
— Есть слова.
— Поэтому я ненадолго.
Берия откинулся на спинку стула.
— Что сейчас происходит?
— Архивы опечатываются. Связь МВД переводится под контроль правительства. Внутренние войска остаются на местах.
— Значит, вы всё подготовили.
— Достаточно.
— Недостаточно. Вы думаете, архивы — это комнаты. Нет, Владимир Юрьевич. Архивы — это люди, которые помнят, где лежит копия.
— Поэтому будет следствие.
— Следствие? — Берия тихо рассмеялся. — Вы всё ещё верите в процедуры.
— Нет. Я знаю, что без них останется только ваша школа.
— Моя школа? Вы все учились в одной школе. Просто я был хорошим учеником.
Колесов не ответил. Берия наклонился вперёд.
— Вы думаете, остальные чистые? Хрущёв? Молотов? Каганович? Маленков? Каждый подписывал. Каждый молчал. Каждый выжил потому, что не задавал лишних вопросов. А теперь вы хотите сделать из меня всю грязь сразу.
— Нет.
Берия прищурился.
— Нет?
— Нет. Именно поэтому вы будете не «врагом народа», а обвиняемым в злоупотреблении властью и незаконной концентрации полномочий.
На секунду Берия действительно удивился.
— Вы хотите судить меня скучно?
— Да.
— Сухая формулировка не выдержит моей биографии.
— Зато не оправдает чужие.
Берия смотрел на него долго.
— Вот что вы задумали. Не просто убрать меня. Вы хотите запретить язык, на котором нас всех учили управлять.
— Хочу начать.
— Не получится.
— Возможно.
— Страна любит сильную руку.
— Страна привыкла, что слабую ей отрубали.
Улыбка Берии исчезла.
— Осторожнее.
— Вы уже говорили.
— Теперь поздно говорить осторожнее. Теперь будете жить с тем, что открыли.
Колесов встал.
— Будем.
— Нет, Владимир Юрьевич. Вы будете. Они — нет. Они захотят быстро, грубо, привычно. Сегодня вы остановите их от массовых арестов. Завтра они потребуют крови. Послезавтра начнут бояться ваших комиссий. Через год кто-нибудь скажет, что вы слишком мягки. Через два — что слишком опасны.
— Возможно.
— И всё равно?
— И всё равно.
Берия тихо произнёс:
— Сквозняк не спрашивает, кто открыл окно.
Колесов подошёл к двери.