— Нужно распоряжение: любые совещания руководящего состава МВД проводить только в присутствии уполномоченного Совета Министров и прокуратуры.
— Сейчас?
— Сейчас.
— Это вызовет раздражение.
— Лучше раздражение, чем координация мятежа.
Маленков подписал. В 00:15 распоряжение ушло. В 00:40 совещание отменили. В 01:10 пришло сообщение от Ефремова: резервные каналы МВД полностью восстановлены, но уже под двойным контролем. Он просил снять его со смены.
Колесов сказал Лебедеву:
— Немедленно. И отправить домой не одного.
— Охрана?
— Не охрана. Сопровождение.
— Он поймёт разницу?
— Пусть попробует.
В 02:30 Колесову позвонил полковник Синицын.
— Товарищ министр?
— Слушаю.
— Подтверждение правительства получено. Часть остаётся в расположении. Но у меня вопрос.
— Говорите.
— Если завтра придёт приказ уже от нового министра МВД?
— Будете исполнять установленным порядком.
— А если от людей Берии?
— Не будете.
— Как отличить?
Колесов посмотрел на часы. Вопрос был не военный. Государственный.
— Приказ должен иметь подтверждение Совета Министров и соответствующего военного канала. До особого распоряжения — двойное подтверждение.
— Это усложнит управление.
— Сегодня это и нужно.
— Понял.
Синицын помолчал.
— Товарищ министр, у нас люди спрашивают, что происходит.
— Что вы отвечаете?
— Проверка порядка подчинения.
Колесов почти улыбнулся.
— Хороший ответ.
— Он правдивый?
— Более чем.
Связь оборвалась. Колесов положил трубку. Лебедев спросил:
— Он на нашей стороне?
— Он на стороне того, кто завтра не обвинит его в ошибке. Сейчас это мы.
— Достаточно?
— Для ночи — да.
К четырём утра кризис начал оседать. Не исчезать. Оседать. Как пыль после обвала, когда ещё не ясно, рухнула ли вся шахта или только один пролёт. Архивы были опечатаны. Основные каналы связи под контролем. Внутренние войска не двинулись. Ближайшие люди Берии изолированы от управления. Армия оставалась в резерве, но не выходила на улицы. Берия сидел в кремлёвской комнате без телефона. Москва спала.
Колесов вышел в коридор. Там, на узкой скамье, сидел Лебедев. Он заснул, держа в руках блокнот. Колесов не стал его будить. В окне начинал сереть рассвет. Он подошёл ближе и увидел Кремль таким, каким его редко видели изнутри: не символом, не крепостью, не центром мира, а старым каменным зданием, где люди всю ночь мешали друг другу совершить непоправимое.
Москаленко появился из бокового коридора.
— Войска на местах, — сказал он.
— Спасибо.
— Пока рано.
— Знаю.
Маршал закурил.
— Жуков злится.
— Знаю.
— Хрущёв злится.
— Это его обычное состояние.
— Маленков почти сломался.
— Но не сломался.
Москаленко посмотрел на него.
— А вы?
Колесов не сразу ответил.
— Я устал.
— Это всё?
— Нет.
— Что ещё?
Колесов посмотрел на рассвет.
— Теперь начнётся самое трудное.
Маршал усмехнулся.
— Труднее ареста Берии?
— Да.
— Что?
— Не стать Берием.
Москаленко помолчал.
— Вы странный человек, Владимир Юрьевич.
— Сегодня мне это уже говорили.
— Значит, правда.
В 05:20 пришла последняя ночная сводка. Короткая. Мятежных действий не зафиксировано. Внутренние войска остаются в расположении. Архивы под охраной смешанных групп. Связь МВД контролируется. Москва спокойна.
Колесов прочитал её дважды. Потом отложил. Ночь закончилась без мятежа. Это была победа. Но не та, о которой можно говорить громко. Потому что громкая победа требовала врага, толпы, лозунга и крови. А здесь победа состояла в том, что ничего не случилось: никто не вывел полки, никто не дал залп, никто не взял Кремль, никто не открыл огонь у архивов. Государство на одну ночь удержалось от собственной привычки.
Колесов вернулся в кабинет. На столе лежала папка с проектом официального сообщения. Пока пустая. Он взял карандаш. Написал первую строку:
О нарушениях социалистической законности в деятельности бывшего руководства МВД.
Остановился. Слово «бывшего» ещё не было оформлено. Слово «законность» уже было необходимо.
Впереди была новая битва — за формулировку. Хрущёв потребует «врага народа». Молотов — «антипартийную деятельность». Каганович — жёсткости. Армия — гарантий. Органы — тишины. Берия из изоляции — страха.