Колесов положил карандаш. За окном окончательно светало. 26 июня ещё не закончилось. Но его самая длинная ночь уже прошла.
Глава V. Сухая формулировка
Утром 27 июня в Кремле пахло усталостью. Не табаком, не мастикой, не мокрыми шинелями, как обычно после долгих заседаний, а именно усталостью — тяжёлой, человеческой, кислой. Её нельзя было проветрить. Она оседала в коридорах, на стеклянных графинах, на телефонных трубках, на лицах секретарей, которые уже знали больше, чем им положено, но ещё не знали, что именно им запрещено помнить.
Берия был арестован. Москва не взбунтовалась. Внутренние войска не двинулись. Архивы не сгорели. Связь не сорвалась. Армия не вышла на улицы. Для нормального государства это означало бы конец кризиса. Для советского — только начало формулировки.
Колесов понял это, когда в 06:10 Лебедев положил перед ним первый проект официального сообщения. Лист был свежий, ещё тёплый от машинки. Вверху стояло:
Сообщение ЦК КПСС и Совета Министров СССР
Ниже — первые строки:
Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза и Совет Министров СССР разоблачили и пресекли преступную деятельность врага народа Л. П. Берии, пробравшегося на ответственный государственный пост…
Колесов прочитал до слова «пробравшегося», дальше не стал.
— Кто писал?
Лебедев стоял у стола с блокнотом в руках. Глаза у него были красные.
— Черновик из аппарата товарища Хрущёва. Передан как рабочий вариант.
Колесов взял карандаш и зачеркнул весь абзац одной линией.
— Нет.
— Целиком?
— Целиком.
— Никита Сергеевич будет настаивать.
— Пусть.
Он перевернул лист. На обороте написал:
Нельзя начинать с языка 1937 года.
Потом остановился. Для сообщения эта фраза была невозможна. Для себя — необходима. Он отложил лист.
— Следующий.
Лебедев положил второй проект. Этот был короче, холоднее, подготовлен явно людьми Молотова.
В результате рассмотрения материалов о грубой антипартийной деятельности Л. П. Берии, выразившейся в нарушении принципов коллективного руководства и подрыве партийного контроля над органами внутренних дел…
Колесов дочитал до конца. Формально лучше. По сути — тоже ловушка.
— Это снимает вопрос с государства и переносит его внутрь партии, — сказал он.
Лебедев молчал. Он уже научился не отвечать там, где Колесов думал вслух.
— «Антипартийная деятельность» — удобная формула. Она не требует закона. Она требует большинства.
— Исправить?
— Отложить.
Он взял третий лист.
Этот был из аппарата Совета Министров. Осторожный, расплывчатый, как сам Маленков в последние часы.
В связи с выявленными серьёзными недостатками в руководстве Министерством внутренних дел Л. П. Берия освобождён от занимаемых должностей. Дело передано на дальнейшее рассмотрение…
Колесов усмехнулся.
— Недостатки.
Лебедев спросил:
— Слишком мягко?
— Слишком трусливо.
— Что тогда?
Колесов взял чистый лист. Некоторое время смотрел на него. Потом написал:
Грубые нарушения социалистической законности, злоупотребление служебным положением, незаконная концентрация полномочий органов внутренних дел…
Он остановился. Фраза была сухой. Непривычно сухой для страны, где политические события обычно объявляли как моральное землетрясение. В ней не было ни «гада», ни «врага», ни «пробравшегося», ни «заговора империализма». Только действия. Только нарушение. Только право. Именно поэтому она была опасна.
— Перепечатайте, — сказал Колесов. — В десяти экземплярах. Без рассылки.
Лебедев взял лист.
— А если потребуют более жёстко?
— Потребуют.
— Что отвечать?
— Что жёсткость — не синоним точности.
Совещание по тексту началось в 08:00. К тому времени никто из присутствующих толком не спал. Маленков сидел во главе стола и выглядел человеком, который пережил собственное решение и теперь не знает, как с ним жить. Перед ним лежали три проекта сообщения и стакан чая, остывший до цвета старой бумаги.
Хрущёв вошёл шумно.
— Ну что, товарищи, будем народу говорить или опять бумажки вылизывать?
Он бросил на стол свой проект.
— Вот. Коротко и ясно. Враг народа Берия разоблачён. Точка.
Молотов пришёл следом. Сел аккуратно, положил папку ровно перед собой.
— Слово «враг народа» преждевременно.
Хрущёв повернулся к нему.