— Преждевременно? После того, что он творил?
— Следствие ещё не закончено.
— Да какое следствие? Мы что, не знаем, кто такой Берия?
Колесов сказал:
— Именно потому, что знаем, нельзя позволять себе старый язык.
Хрущёв резко посмотрел на него.
— Опять ты.
— Да.
— Народ должен понимать масштаб.
— Народ должен понимать, что человек отстранён и привлечён к ответственности за конкретные нарушения.
— Сухо!
— Да.
— Ты сам слышишь? «Нарушения». «Полномочия». «Законность». Это же канцелярщина.
— Это граница.
— Между чем?
— Между судом и расправой.
Хрущёв хлопнул ладонью по столу.
— Расправа? Ты его жалеешь?
В комнате стало тихо.
Колесов посмотрел на него спокойно.
— Нет.
— Тогда чего боишься?
— Того, что завтра тот же язык применят к любому из нас.
Каганович, сидевший у края стола, хрипло сказал:
— А что, не применяли?
Все посмотрели на него. Он потянулся к папиросе.
— Не надо делать вид, будто слова ничего не значат. Слово «враг» потом вшивают в приговор. Потом в справку семье. Потом в анкету детям.
Молотов неожиданно кивнул.
— Верно.
Хрущёв фыркнул.
— Теперь все стали юристами.
— Нет, — сказал Колесов. — Пока ещё нет. Но надо начинать.
Маленков поднял руку.
— Товарищи, нам нужно сообщение, которое удержит аппарат и не вызовет паники.
— Паники? — Хрущёв усмехнулся. — Паника будет, если мы скажем мягко. В МВД решат, что можно торговаться.
— В МВД решат торговаться, если увидят, что мы снова говорим лозунгами, а не постановлением, — ответил Колесов. — Лозунг можно переждать. Постановление надо исполнять.
Молотов спросил:
— Ваша формула?
Колесов передал лист. Молотов надел очки, прочитал.
— «Грубые нарушения социалистической законности, злоупотребление служебным положением, незаконная концентрация полномочий органов внутренних дел…»
Он помолчал.
— Юридически выдержано.
Хрущёв скривился.
— Политически мёртво.
— Зато не расстрельное, — сказал Колесов.
— А может, надо расстрельное?
— Нет.
Хрущёв встал.
— Ты слишком уверен.
— Нет. Я слишком хорошо помню, как начинается обратное.
— Что именно?
Колесов ответил не сразу.
— Сначала в сообщении появляется «враг народа». Потом следствие получает не вопрос, а ответ. Потом свидетели подгоняют показания под слово. Потом приговор становится оформлением заголовка. И тогда уже не важно, что человек действительно виновен. Закон снова превращается в прислугу ненависти.
Хрущёв молчал. Маленков смотрел в стол. Микоян, до этого почти не участвовавший, тихо сказал:
— Володя прав. Если мы назовём его врагом сейчас, завтра все будут спрашивать: кто покрывал врага столько лет?
Это было точное замечание. И неприятное. Хрущёв сел.
— Ладно. Но народ должен знать, что это не просто канцелярия.
— Будет сказано: злоупотребление служебным положением, незаконная концентрация полномочий, нарушения законности, дело передано следственной комиссии.
— Следственной комиссии, — повторил Хрущёв с отвращением.
— Да.
— А если комиссия начнёт тянуть?
— Тогда будем требовать сроков.
— А если выяснит то, что тебе не понравится?
Колесов посмотрел на него.
— Тогда тем более нужна комиссия.
Пока спорили о словах, ведомства спорили о подчинении. К 09:30 из МВД пришла первая служебная телеграмма. Подписал её один из заместителей Берии — формально не арестованный, но уже отстранённый от связи. Текст был осторожный:
В целях предотвращения дезорганизации работы МВД просим разъяснить порядок временного руководства министерством и полномочия действующих заместителей.
Хрущёв прочитал и сказал:
— Вот! Они уже просят полномочия. Всех снять.
Колесов взял телеграмму.
— Нет. Ответить: временное руководство осуществляется коллегией под контролем Совета Министров и прокуратуры. Все распоряжения по внутренним войскам, архивам и следствию — только после согласования.
Молотов добавил:
— И ЦК.
— И ЦК, — согласился Колесов.
Маленков записал.
Через десять минут пришло сообщение из одного республиканского МВД: «Просим подтвердить достоверность слухов об отстранении Л. П. Берии». Слухи уже уходили вниз.
Маленков побледнел.
— Мы не можем молчать долго.
Колесов сказал:
— Поэтому сообщение нужно сегодня.