— Согласен.
Берия наклонился чуть ближе.
— Тогда не создавайте лишних подозрений.
Колесов посмотрел ему прямо в глаза.
— Подозрения создают не слова. Действия.
На секунду лицо Берии стало неподвижным. Потом улыбка вернулась.
— До встречи.
— До встречи.
Он ушёл.
Микоян подошёл только после этого.
— Вы с ним опасно говорите.
— Он опасно действует.
— Это разные вещи.
— Пока да.
Микоян вздохнул.
— Володя, после смерти хозяина собаки не сразу понимают, кто теперь держит цепь.
— А если цепь заберёт самая злая?
— Тогда остальные сделают вид, что так и было задумано.
Колесов посмотрел на закрывшуюся за Берией дверь.
— Вот этого нельзя допустить.
Микоян ничего не ответил.
В коридоре Колесова догнал Молотов. Он шёл медленно, но не старчески. В нём была та экономия движения, которую вырабатывает человек, десятилетиями знающий цену лишнему жесту.
— Владимир Юрьевич.
— Вячеслав Михайлович.
— Ваше замечание об архивах было своевременным.
От Молотова это почти означало похвалу.
— Не только об архивах.
— Да.
Они шли рядом. В коридоре было пусто, но оба говорили так, будто стены уже составляли протокол.
— Вы считаете, Берия стремится к чрезмерной концентрации? — спросил Молотов.
— Не стремится. Делает.
— У вас есть данные?
— У меня есть сегодняшняя папка.
— Этого мало.
— Для обвинения — да. Для тревоги — достаточно.
Молотов остановился.
— Тревога не является политической линией.
— Зато часто является последним предупреждением перед ней.
Молотов посмотрел на него внимательно.
— Вы осторожны, но не пассивны. Это редкое сочетание.
— Не всегда удобное.
— Удобные люди редко живут долго наверху.
— Неудобные тоже.
Молотов почти улыбнулся.
— Верно.
Он ушёл.
Колесов понял: Молотов тоже боится. Просто его страх носит очки и говорит канцелярским языком.
Хрущёв ждал его у лестницы.
— Ну что, Володя? Видел?
— Видел.
— Он уже тянет всё на себя.
— Да.
— Надо его останавливать.
— Надо понимать как.
— Как? Жёстко.
Колесов устало посмотрел на него.
— Никита Сергеевич, слово «жёстко» обычно произносят люди, у которых ещё нет плана.
Хрущёв покраснел.
— План будет.
— Тогда сначала план.
— Ты слишком рассудочный.
— А вы слишком громкий.
Хрущёв неожиданно рассмеялся.
— Может, вместе выйдет нормально.
— Может.
Смех исчез так же быстро, как появился.
— Он нас всех пересчитает, — сказал Хрущёв тише. — Уже пересчитывает. Думаешь, у него нет на нас папок?
— Думаю, есть.
— И на тебя?
— И на меня.
— Тогда почему ты такой спокойный?
— Я не спокойный.
— По тебе не видно.
— Это профессиональный недостаток.
Хрущёв приблизился.
— Если он успеет первым, разговоров уже не будет.
— Знаю.
— Тогда?
Колесов ответил не сразу.
— Тогда надо сделать так, чтобы его первый ход оказался последним свободным.
Хрущёв прищурился.
— Ты уже что-то задумал.
— Я думаю.
— Думай быстрее.
К полуночи Колесов вернулся в МИД. Здание на Смоленской площади было освещено не полностью. В окнах некоторых кабинетов горел свет; дипломаты и аппаратчики, как и кремлёвские чиновники, пытались понять, кому теперь адресовать доклады. В мире советской власти неверный адрес мог стать политической ошибкой.
Лебедев ждал в приёмной.
— Владимир Юрьевич, есть сведения.
— Говорите.
— После заседания в МВД прошло совещание у товарища Берии. Присутствовали руководители охраны, связи, архивного управления и внутренних войск.
Колесов снял пальто медленно.
— Быстро.
— Очень.
— Источник?
— Старый канал по линии МИДа. Надёжность средняя.
— Что ещё?
Лебедев передал лист.
— В кремлёвской охране меняются дежурные смены. Формально — после траурных мероприятий.
— Фамилии?
— Здесь.
Колесов пробежал список. Три фамилии были ему знакомы по закрытым справкам: люди, прошедшие через структуры Берии ещё до войны.
— Дальше.
— На правительственной связи назначена техническая проверка. Внеплановая.
— Когда?
— Завтра ночью.
— Чья инициатива?
— МВД.
Колесов положил лист на стол.
— Ещё?
Лебедев замялся.
— Из архива бывшего МГБ запрошены материалы по персональному наблюдению за членами высшего руководства. Основание — «обеспечение сохранности в период реорганизации».