Колесов ответил:
— Закрытое письмо объяснит больше. Публичное сообщение должно удержать порядок.
Маленков спросил:
— Закрытое письмо когда?
— После первой проверки архивов.
Молотов кивнул.
— Верно. Нельзя рассылать то, что завтра придётся исправлять.
Хрущёв снова стал раздражаться:
— А когда партия узнает, что он творил?
Колесов сказал:
— Когда мы узнаем, что можем доказать.
— Не всё доказывается бумагой.
— Зато слишком многое убивалось без неё.
Маленков подписал первым. Рука его на этот раз почти не дрожала. Молотов подписал вторым. Хрущёв взял ручку, задержался.
— Я всё равно считаю, что мягко.
— Запишите особое мнение, — сказал Колесов.
Хрущёв посмотрел на него, понял, что это не насмешка, и вдруг рассердился ещё сильнее.
— Да ну тебя.
Он подписал. Потом Каганович, Микоян, Булганин. Колесов подписывал последним из присутствующих. Не потому что имел меньшее значение. Потому что сам так сел. Он поставил подпись и почувствовал не облегчение, а тяжесть.
Текст был принят. Но принятие текста не означало принятия его смысла.
Сообщение не сразу пошло в печать. Сначала его передали по закрытым каналам руководителям союзных республик, первым секретарям обкомов, командующим округами, начальникам крупных управлений. Каждому — с указанием: не допускать самовольных собраний, не проводить кадровых решений без согласования, обеспечить сохранность архивов и связь с центром.
Это был новый вид приказа. Не «искать врагов». Не «очищать ряды». Не «усилить бдительность» в привычном смысле. А наоборот: не делать лишнего. В аппарате это понимали плохо. Один секретарь обкома позвонил в Кремль и спросил:
— Нужно ли проводить собрания трудящихся с осуждением Берии?
Ответ готовил Колесов.
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
— А партийный актив?
— После закрытого письма.
— Но люди спрашивают.
— Людям пока скажите: руководство приняло меры, органы работают в штатном порядке.
— Без осуждения?
— Без самодеятельности.
Секретарь помолчал.
— Товарищ Колесов, это непривычно.
— Привыкайте.
Другой звонок пришёл из крупного промышленного города.
— У нас в управлении МВД люди растеряны. Можно ли временно отстранить начальника управления? Он человек Берии.
— На каком основании?
— Все знают.
— «Все знают» — не основание.
— Но если он уничтожит бумаги?
— Опечатать архивные помещения с участием прокуратуры. Начальника не арестовывать без решения комиссии.
— А если он сбежит?
— Тогда задержать при попытке скрыться. Не раньше.
Чиновник на другом конце провода был явно разочарован. Старая страна умела действовать через подозрение. Новую процедуру приходилось объяснять как иностранный язык.
В 21:00 Колесов вернулся в свой кабинет в МИДе. Лебедев шёл следом с папкой, которую они целый день откладывали.
— Это из спецфонда, — сказал он. — Опись задержанных чемоданов.
Колесов снял очки.
— Я просил не читать материалы.
— Это не материалы. Только опись.
Он положил лист. В описи значились:
Папка № 1. Маленков Г. М. — материалы наблюдения, 1946–1953.
Папка № 2. Хрущёв Н. С. — материалы по украинскому периоду, 1938–1949.
Папка № 3. Молотов В. М. — служебные материалы, переписка, 1948–1952.
Папка № 4. Микоян А. И. — контакты, торговые каналы, 1930–1953.
Папка № 5. Колесов В. Ю. — внешнеторговые и дипломатические контакты, 1941–1953.
Папка № 6. Без названия. Особая.
Колесов задержался на последней строке.
— Особая?
— Да.
— На кого?
— Не указано.
— Кто составлял опись?
— Орлов-младший. Папки не вскрывал.
— Хорошо.
Лебедев спросил:
— Что делать с вашей папкой?
— То же, что с остальными. Опечатать.
— Не хотите знать?
Колесов устало улыбнулся.
— Хочу. Поэтому нельзя.
— Почему?
— Потому что если я прочитаю свою, Хрущёв захочет читать свою. Потом Маленков — свою. Потом каждый начнёт уничтожать то, что считает ложью, и сохранять то, что считает полезным. Архив снова станет оружием.
— А если там ложь?
— Значит, её установит комиссия.
— Вы правда верите комиссии?
— Нет. Я верю, что одиночное чтение хуже.
Он взял опись и положил в новую папку. На обложке пока не было названия. Колесов достал ручку. Написал: