Законность. Срочно
Лебедев посмотрел на надпись.
— Это для сообщения?
— Нет.
— Тогда для чего?
— Для того, что начнётся после сообщения.
Он открыл папку и вложил туда первый лист — опись чемоданов. Потом взял чистый лист. Написал:
1. Комиссии по пересмотру дел.
2. Прокурорский надзор за органами.
3. Запрет внесудебных решений.
4. Порядок хранения и проверки архивных материалов.
5. Разделение функций охраны, следствия и политического контроля.
6. Ответственность за применение недозволенных методов следствия.
7. Публичная формула: не месть, а процедура.
Лебедев молчал.
За окнами МИДа темнела Москва. Где-то внизу машины шли по Садовому кольцу, люди возвращались домой, покупали хлеб, спорили о слухах, слушали радио. Они ещё не знали, что в Кремле целый день спорили не только о Берии. Спорили о том, каким языком власть будет объяснять своё право карать.
Колесов закрыл папку.
— Сергей Павлович.
— Да?
— Завтра начнут просить списки.
— Какие?
— Кого ещё брать.
— И что отвечать?
Колесов посмотрел на надпись «Законность. Срочно».
— Что списки закончились.
— А дела?
— Дела только начинаются.
Поздно ночью позвонил Маленков. Голос был усталый, но уже не сломленный.
— Владимир Юрьевич, сообщение ушло.
— Когда публикация?
— Утром.
— Радио?
— После газет.
— Хорошо.
Маленков помолчал.
— Хрущёв недоволен.
— Знаю.
— Молотов считает, что вы слишком расширяете вопрос.
— Знаю.
— Каганович боится, что органы будут деморализованы.
— Знаю.
— А вы?
Колесов посмотрел на папку.
— Я боюсь, что они не будут деморализованы достаточно.
На линии стало тихо.
— Это опасная мысль.
— Да.
— Органы нужны государству.
— Сила нужна государству. Произвол нужен только тем, кто боится проверки.
Маленков вздохнул.
— Вы говорите так, будто уже готовите реформу.
— Я готовлю защиту от следующего Берии.
— Следующий может быть не в МВД.
— Поэтому защита должна быть не против фамилии, а против метода.
Маленков долго молчал.
— Вы понимаете, что этим напугаете всех?
— Уже.
— И всё же?
— И всё же.
— Хорошо. Завтра обсудим комиссии.
Колесов положил трубку. Он не знал, понял ли Маленков, что произнёс. Комиссии. Слово было тихое, почти безобидное. Но в стране, где правда лежала в подвалах, комиссия могла стать опаснее танка.
Он открыл папку ещё раз. На первом листе, ниже пунктов, написал:
Если власть снова заговорит языком 1937 года, она снова начнёт действовать как в 1937-м.
Подумал. И добавил:
Начать с языка. Продолжить законом.
За окном было уже совсем темно. На этот раз Колесов не сжёг лист. Он положил его в папку. Закрыл. И впервые за двое суток позволил себе просто сидеть в тишине. Но тишина больше не казалась пустой. В ней шуршали будущие дела.
Глава VI. Комиссии
Правда в Советском Союзе хранилась не в книгах. Она лежала в серых папках, перевязанных бечёвкой. В карточках с выцветшими чернилами. В протоколах допросов, где признания были написаны одним и тем же канцелярским языком, будто тысячи разных людей одинаково думали, одинаково боялись и одинаково предавали родину. В списках, где фамилии шли столбцами, а напротив стояли короткие резолюции: «за», «расстрел», «10 лет», «особое совещание».
После Берии борьба началась не за кресло. Кресла уже распределяли открыто, с привычной аппаратной осторожностью. Одних переводили, других временно оставляли, третьих отправляли «в распоряжение». В газетах писали о восстановлении законности, о твёрдом руководстве партии, о недопустимости злоупотреблений.
Но настоящая борьба шла ниже. За ключи. За описи. За право первым открыть шкаф и последним закрыть дело. Колесов понял это в тот день, когда прокурор Орлов принёс ему первую сводку о состоянии архивов МВД. Сводка была короткой, но страшной не цифрами — пробелами.
Центральный архив МВД: описи неполные.
Спецфонд бывшего МГБ: часть материалов перемещалась без регистрации.
Следственные дела 1937–1938 годов: значительное количество томов без приложений.
Материалы Особого совещания: доступ ограничивался ведомственными распоряжениями.
Дубликаты списков высшей меры: местонахождение части копий не установлено.