Колесов прочитал и положил лист на стол.
— Сколько «не установлено»?
Орлов сидел напротив. Старый прокурор за последние месяцы стал ещё суше, будто архивная пыль вытягивала из него остатки влаги.
— Достаточно, чтобы каждый боялся любого шкафа.
— Конкретнее.
— По предварительной оценке — десятки тысяч единиц хранения требуют проверки. Это только центральные фонды. Республиканские и областные архивы пока почти не трогали.
— Почему?
— Потому что на местах уже начали чистить.
Колесов поднял глаза.
— Уничтожают?
— Где-то уничтожают. Где-то прячут. Где-то наоборот готовят подборки против начальства. Каждый понимает слово «законность» по-своему.
— Значит, надо объяснить.
Орлов усмехнулся без радости.
— Объяснить стране, где тридцать лет учили не задавать вопросов?
— Начнём с тех, кто будет задавать их по поручению государства.
— Комиссии?
— Комиссии.
Орлов помолчал.
— Комиссия — это слово спокойное. Люди не понимают, что оно может быть опаснее ареста.
— Поэтому и выбрал.
Первое постановление готовили почти месяц. Оно называлось сухо:
О создании Центральной комиссии по проверке соблюдения социалистической законности при производстве следственных дел и применении внесудебных решений.
Хрущёв, прочитав название, фыркнул:
— Пока дочитаешь — состаришься.
Колесов ответил:
— Зато трудно использовать как лозунг.
— А надо бы лозунг! Люди должны понять: мы чистим гниль.
— Мы не чистим. Мы проверяем.
— Ну вот опять.
— Если мы «чистим», значит, уже знаем, кто грязный.
— А разве не знаем?
— Нет. Иначе комиссия не нужна.
Хрущёв прошёлся по кабинету Маленкова. После ареста Берии он стал активнее, громче, увереннее. Он чувствовал момент. Берия пал, старый страх треснул, аппарат искал нового языка — и Хрущёв хотел дать ему свой: простой, злой, политически удобный.
— Володя, — сказал он, — народ этого не поймёт. Ты хочешь пересматривать дела? Хорошо. Но скажи прямо: были преступления. Были палачи. Были невинные.
— Были.
— Так напиши!
— В постановлении не пишут то, что ещё предстоит установить по делам.
— Ты боишься назвать преступление преступлением?
— Я боюсь назвать всё преступлением так, что преступники спрячутся среди ошибок, а ошибки среди преступлений.
Хрущёв остановился.
— Красиво. Но народ всё равно спросит: кто виноват?
— Сначала надо вернуть людей из лагерей и могил.
— Из могил не вернёшь.
— Но можно вернуть имя.
На это Хрущёв не ответил.
Маленков, сидевший во главе стола, выглядел усталым. Его правительство занималось ценами, промышленностью, сельским хозяйством, международными делами — и всё это теперь проходило через одну и ту же трещину: государство больше не могло делать вид, что под ним нет подвала.
— Нам нельзя допустить хаоса, — сказал он. — Если сразу открыть массовый пересмотр, лагеря, прокуратура, суды, местные органы — всё захлебнётся.
Молотов поддержал:
— И удар по авторитету партии будет тяжёлым.
Колесов посмотрел на него.
— Авторитет партии пострадает больше, если выяснится, что она боится собственных документов.
— Документы нужно изучать ответственно, — сухо сказал Молотов.
— Поэтому комиссия.
Каганович раздражённо постучал пальцами по столу.
— А кто будет в комиссии? Опять прокуроры, юристы, архивисты? Они всё утопят в бумагах.
— Именно бумаги и надо поднять.
— Политическое руководство должно держать дело.
— Да. Но не подменять проверку указанием.
Молотов спросил:
— Какие полномочия?
Колесов открыл папку «Законность. Срочно».
— Первое: доступ к следственным делам по политическим статьям за период с 1934 года. Второе: проверка дел, где приговор вынесен внесудебным органом. Третье: право требовать материалы из МВД, прокуратуры, суда, архивов ЦК. Четвёртое: обязательное участие прокурора. Пятое: запрет уничтожения, перемещения и выборочной выдачи материалов без акта комиссии.
Маленков поморщился.
— Архивы ЦК?
— Да.
Молотов резко поднял глаза.
— Это невозможно.
— Почему?
— Архивы партии имеют особый порядок.
— Особый порядок и создал часть проблемы.
В комнате стало тихо. Каганович сказал глухо:
— Ты куда лезешь?
Колесов ответил спокойно:
— Туда, где лежат подписи.
Эта фраза ударила сильнее, чем он ожидал. Каганович побагровел. Молотов снял очки. Маленков отвёл взгляд. Хрущёв вдруг перестал ходить. У каждого за столом были подписи. У одних больше. У других меньше. Но не было никого, кто мог бы сказать: я не видел, не знал, не участвовал. В этой системе невиновность была не фактом, а редкостью, которую ещё надо доказать.