Молотов сказал медленно:
— Если открыть архивы ЦК без ограничений, это будет политическая катастрофа.
— Я не предлагаю без ограничений. Я предлагаю процедуру доступа по конкретному делу.
— Кто решает?
— Комиссия. С утверждением Президиума.
— То есть мы сами дадим ключи к собственным обвинениям?
Колесов посмотрел на него.
— Или признаем, что боимся правды больше Берии.
Молотов молчал. Хрущёв неожиданно сказал:
— Пусть будут архивы ЦК.
Каганович повернулся к нему:
— Ты соображаешь?
— Соображаю. Если уж вытаскивать, так вытаскивать. Хватит полумер.
Колесов понял: Хрущёв поддерживает не его принцип, а возможность удара по старым. Но иногда аппаратная мотивация могла двигать правильную дверь. Главное — не дать ей превратиться в дубину.
Постановление приняли в урезанном виде. Не так широко, как хотел Колесов. Не так узко, как хотел Молотов. Не так громко, как хотел Хрущёв. Не так тихо, как хотел Маленков.
Центральную комиссию возглавил заместитель Генерального прокурора Семёнов — человек осторожный, но не трусливый. Орлов вошёл в рабочую группу. От ЦК дали двух аппаратчиков, один из которых был явно приставлен следить за тем, чтобы комиссия не зашла слишком далеко. От МВД — представителя нового руководства, бледного генерала с лицом чиновника, который вчера ещё боялся Берии, а сегодня боится тех, кто победил Берию.
Колесов настоял на ещё одном пункте:
Признание обвиняемого не может рассматриваться как достаточное основание для подтверждения приговора без проверки совокупности доказательств.
Юристы поняли значение сразу. Аппарат — не сразу. Когда понял, началось сопротивление. Первый возражал новый временный руководитель госбезопасности при МВД генерал Серовин.
— Владимир Юрьевич, вы фактически ставите под сомнение огромный массив следственных дел.
— Да.
— Но признание всегда являлось важнейшим доказательством.
— Важнейшим — не единственным.
— В условиях борьбы с врагами государства иной раз невозможно собрать открытые доказательства.
— Тогда особенно опасно довольствоваться признанием.
— Вы не знаете оперативной работы.
— Знаю достаточно, чтобы понимать разницу между признанием и выбитой подписью.
Генерал побледнел.
— Это обвинение?
— Это критерий проверки.
— Вы деморализуете органы.
— Если органы держатся только на праве не проверять свои методы, они уже деморализованы.
Серовин посмотрел на Маленкова, ожидая поддержки. Маленков промолчал. Молотов сказал:
— Формулировку можно смягчить.
Колесов ответил:
— Нельзя.
— Почему?
— Потому что это сердцевина.
— Сердцевина чего?
— Права человека не признавать себя виновным под давлением государства.
Хрущёв хмыкнул.
— Сказал бы проще: пытками выбивали.
Колесов посмотрел на него.
— В постановлении это появится позже. Когда будут материалы.
— Опять позже.
— Да.
Хрущёв раздражённо махнул рукой, но не спорил. Пункт остался. Впервые за долгие годы в документе высшего уровня было записано, что признание может быть недостаточным. Для тех, кто прошёл допросные кабинеты, это было бы почти чудом. Если бы они уже могли читать постановления.
Первые дела комиссия получила в январе 1954 года. И сразу стало ясно: правда не открывается. Она сопротивляется.
Дело инженера Савельева, осуждённого в 1938 году за вредительство на заводе. В протоколах он признавался, что по заданию японской разведки сорвал выпуск подшипников. Признание занимало семнадцать страниц. Написано ровным почерком следователя. Подпись Савельева внизу дрожала. В материалах не было ни одного технического заключения. Не было свидетелей, кроме двух уже расстрелянных «соучастников». Не было доказательств связи с японцами. Была только справка о том, что в год ареста на заводе действительно был брак.
Орлов прочитал и сказал:
— Типовое.
Колесов, присутствовавший на первом закрытом просмотре, спросил:
— Сколько таких?
Орлов не ответил сразу.
— Если считать только промышленность — тысячи. Если шире — не знаю.
— Что с семьёй?