— Жена умерла в ссылке. Сын жив. Работает слесарем в Горьком. Анкету испортило происхождение.
— Решение?
Семёнов, председатель комиссии, осторожно сказал:
— Отменить приговор за отсутствием доказательств. Реабилитировать посмертно. Сообщить семье.
Представитель МВД возразил:
— А если он действительно был связан?
Орлов посмотрел на него.
— С кем? С японцами через бракованный подшипник?
— Я говорю о принципе.
Колесов сказал:
— Принцип теперь другой. Не государство предполагает виновность, а дело доказывает её.
Представитель МВД записал что-то в блокнот. Колесов заметил.
— Что пишете?
Тот поднял глаза.
— Для отчёта.
— Кому?
— Руководству.
— Отчёты комиссии идут председателю комиссии и прокуратуре. Не ведомству отдельно.
— Но я представляю МВД.
— Здесь вы представляете доступ к материалам, а не ведомственное мнение.
Генерал покраснел. Это был маленький эпизод. Но из таких эпизодов строилась новая граница.
К весне 1954 года дела пошли потоком. Сначала десятки. Потом сотни. Потом тысячи запросов. Письма приходили отовсюду. Из лагерей — мелким, плотным почерком на серой бумаге. От матерей — с вклеенными фотографиями сыновей, сделанными до ареста. От вдов — сухие, почти без надежды. От детей — злые, короткие, с вопросом: «Если отец был врагом, почему теперь говорят, что следствие нарушало закон?» От бывших заключённых — осторожные, потому что свобода ещё не означала безопасности. Комиссия захлебнулась через два месяца.
Семёнов пришёл к Колесову с докладом.
— Нужны региональные комиссии.
— Под контролем центра.
— Да. Иначе не справимся.
— Состав?
— Прокуратура, суд, партийный представитель, архивист. МВД — только для выдачи дел.
— Не для голосования.
— Это вызовет сопротивление.
— Пусть.
— Нужны сроки.
— Какие?
— По первоочередным категориям — шесть месяцев.
— Какие категории?
Семёнов открыл папку.
— Осуждённые внесудебными органами. Осуждённые по групповым делам без вещественных доказательств. Дела, где приговор основан преимущественно на признании. Дела несовершеннолетних. Дела умерших в заключении. Дела, где родственники продолжают нести ограничения.
Колесов слушал внимательно.
— Добавьте национальные депортационные дела.
Семёнов поднял глаза.
— Это отдельный политический вопрос.
— Поэтому добавьте.
— Он огромный.
— Я знаю.
— Там не только следствие. Там решения Государственного Комитета Обороны, НКВД, ЦК.
— Именно.
Семёнов помолчал.
— Вы открываете слишком много фронтов.
— Они уже открыты. Просто раньше стреляли в одну сторону.
Молотов пришёл к Колесову вечером, без секретаря. Это само по себе было знаком. Он вошёл в кабинет МИДа, снял шляпу, положил на край стола перчатки и сказал:
— Вы идёте слишком быстро.
Колесов закрыл папку.
— По какому вопросу?
— По всем.
— Это удобное обвинение.
— Оно точное. Комиссии по делам, пересмотр внесудебных решений, архивы ЦК, национальные вопросы, прокурорский надзор над органами. Вы хотите за год перевернуть практику, сложившуюся десятилетиями.
— Нет. Я хочу за год остановить то, что может уничтожить доказательства.
Молотов сел.
— Доказательства чего?
— Преступлений, ошибок, незаконных решений. Называйте как хотите.
— Называть нужно осторожно.
— Я стараюсь.
— Не всегда. Ваша формула о признаниях уже вызвала недовольство.
— У кого?
— У людей, которые считают, что вы не понимаете условий борьбы.
— Я понимаю условия фабрикации.
Молотов поморщился.
— С такими словами нельзя.
— В частном разговоре можно.
— Частные разговоры наверху редко остаются частными.
Колесов посмотрел на него.
— Вы пришли предупредить или остановить?
— Предупредить. Пока.
— О чём?
— Если вы подорвёте авторитет партии, государство потеряет центр. Люди не будут различать Сталина, Берию, органы, ЦК, правительство. Всё сольётся в одно обвинение.
— А если мы сами не различим, это сделают за нас.
— Кто?
— Архивы. Родственники. Освобождённые. Те, кто вернётся и спросит, кто подписал.
Молотов снял очки.
— Вы всё время возвращаетесь к подписям.
— Потому что подпись — место, где страх становится приказом.
Молотов долго молчал.
— У вас тоже есть подписи.
— Да.
— Не боитесь?