Колесов ответил честно:
— Боюсь.
— Тогда почему?
— Потому что если из-за страха за свои подписи я остановлю проверку чужих приговоров, Берия выиграл.
Молотов встал.
— Вы опасно мыслите.
— Сейчас многие так считают.
— И будут считать больше.
Он взял перчатки.
— Я поддержу комиссии, пока они не станут политической кампанией против партии.
— А если материалы покажут, что партия участвовала?
Молотов посмотрел на него холодно.
— Тогда вам придётся выбирать между правдой и государством.
Колесов сказал:
— Нет. Между ложью и государством.
Молотов не ответил. После его ухода Колесов записал в папке:
Молотов: боится не правды, а распада управляемой правды.
Потом добавил:
Опасность: под видом защиты партии остановят процедуру.
Каганович сопротивлялся грубее. На заседании Президиума он бросил папку на стол.
— Это что такое? Вчера мне принесли запрос комиссии по делу работников транспорта 1937 года. Там моя резолюция. Вы что, меня проверять собрались?
Колесов спокойно ответил:
— Проверяется дело.
— В деле моя подпись!
— Значит, комиссия установит, что именно вы подписали.
— Я подписывал по материалам органов!
— Это будет отражено.
— Ты мне тут протокол не читай!
Хрущёв смотрел с явным удовольствием. Старые счёты между ним и Кагановичем оживали при каждом таком споре. Маленков попытался смягчить:
— Лазарь Моисеевич, речь не идёт о персональных обвинениях.
— Пока не идёт! А потом пойдут. Сегодня подпись, завтра виноват. Вы что думаете, можно всю страну назад перемотать?
Колесов сказал:
— Нельзя. Но можно перестать делать вид, что плёнки нет.
Каганович поднялся.
— Ты слишком умный стал, Колесов.
— Нет. Просто архивы перестали быть только у Берии.
Каганович шагнул к нему.
— Осторожнее.
Хрущёв вмешался:
— Да хватит угрожать! Время не то.
Каганович повернулся:
— А ты радуешься? Думаешь, тебя не достанет?
Хрущёв побледнел от злости.
— Достанет — посмотрим.
— Посмотрим, — сказал Каганович. — Все посмотрим.
Молотов резко оборвал:
— Товарищи, недопустимо.
Колесов наблюдал за ними и понимал: комиссии уже начали делать то, чего не могли речи. Они заставляли людей смотреть на собственные подписи не как на прошлую власть, а как на будущий вопрос.
Маленков боялся другого. Не разоблачений. Хаоса. Он вызвал Колесова в Совет Министров в конце лета 1954 года. На столе у него лежали сводки: по лагерям, по реабилитациям, по возвращению спецпоселенцев, по жалобам в прокуратуру, по письмам в газеты.
— Смотрите, — сказал Маленков. — Вот освобождённые возвращаются в города, а жилья нет. Вот восстановленные на работе требуют компенсаций. Вот семьи расстрелянных просят вернуть квартиры. Вот директора заводов пишут, что бывшие инженеры требуют прежних должностей. Вот секретари обкомов жалуются, что на местах растёт недоверие к органам.
— Оно заслуженное.
— Возможно. Но управлять этим надо.
— Поэтому нужны правила восстановления прав.
— Это деньги.
— Да.
— Жильё.
— Да.
— Конфликты в коллективах.
— Да.
Маленков устало потер лицо.
— Вы говорите «да» так, будто это решает проблему.
— Нет. Это признаёт её существование.
— Государство не выдержит, если каждый пересмотр дела станет имущественным спором.
— Государство не выдержит, если скажет человеку: ты сидел зря, но дальше живи как-нибудь.
Маленков посмотрел на него с раздражением.
— Вы всё время поднимаете моральную ставку.
— Потому что иначе аппарат сведёт всё к справкам.
— А может, справки и есть единственный способ не утонуть?
Колесов помолчал.
— Справки нужны. Но за каждой должна быть мера: восстановление в правах, снятие ограничений с семьи, пенсия, возможность вернуться, если не на прежнюю должность, то в профессию.
— Это целая программа.
— Да.
— У нас её нет.
— Значит, сделать.
Маленков встал и прошёлся по кабинету.
— Вы понимаете, что Берия был проще?
Колесов посмотрел на него.
— В каком смысле?
— В политическом. Его арестовали, изолировали, судим. Всё ясно. А ваши комиссии открывают тысячи маленьких кризисов.
— Потому что страна состоит не из одного Берии, а из миллионов его последствий.
Маленков остановился у окна.
— Иногда мне кажется, что мы открыли слишком много.