— Мы открыли мало. Просто впервые не закрыли сразу.
Органы сопротивлялись тихо. Это было опаснее открытого мятежа. Дела выдавались не полностью. Описи путались. Свидетели оказывались «неустановленными». Следователи уходили на пенсию, заболевали, переезжали. В протоколах исчезали приложения. Архивисты ссылались на режим. Республиканские управления просили уточнений, потом уточнений к уточнениям.
Серовин, временный руководитель госбезопасности при МВД, пришёл к Колесову с докладом о «саботаже наоборот».
— Наши сотрудники боятся принимать решения, — сказал он. — Каждый думает, что завтра его обвинят.
— Хорошо.
Серовин не понял.
— Что хорошо?
— Пусть думают.
— Органы не могут работать в состоянии постоянного страха перед прокурором.
— Граждане работали в состоянии постоянного страха перед органами.
— Вы хотите мести?
— Нет. Равновесия.
— Так не бывает.
— Будет.
Серовин сдержался.
— Владимир Юрьевич, оперативная работа требует тайны.
— Тайна операции — да. Тайна преступления — нет.
Генерал запомнил эту фразу. Колесов увидел по его лицу.
— Если мы начнём выносить внутренние методы наружу, враг воспользуется.
— Враг уже пользовался тем, что гражданин не мог защититься от собственного государства.
— Вы говорите как либерал.
— Я говорю как человек, который видел, что бывает, когда ведомство становится судом, следствием и палачом одновременно.
Серовин встал.
— Органы не примут унижения.
— Надзор — не унижение.
— Для органов — да.
— Тогда им придётся взрослеть.
После его ухода Лебедев сказал:
— Он опасен.
— Нет. Он ведомственный.
— Разница?
— Опасный действует от себя. Ведомственный — от привычки. Привычка живучее.
Хрущёв тем временем пытался превратить комиссии в политический молот. Он приносил на Президиум подборки дел по старым сталинцам. Особенно по тем, с кем у него были давние счёты.
— Вот, смотрите! — говорил он, размахивая справкой. — В сороковом такой-то секретарь санкционировал аресты районного актива. Сейчас сидит в ЦК, умника из себя строит. Надо гнать!
Колесов спрашивал:
— Комиссия завершила проверку?
— Да какая комиссия! Материалы есть.
— Полные?
— Достаточные.
— Для политического вывода или для реабилитации конкретных людей?
— И для того, и для другого.
— Это разные задачи.
Хрущёв сердился:
— Ты всё разделяешь. А политика — это когда бьёшь вовремя.
— Право — когда бьёшь не по всем, кто рядом.
— Вот поэтому тебя и боятся.
— Кто? — Все, кто понимает, что ты не остановишься на Берии.
Колесов не ответил. Хрущёв сел напротив и вдруг сказал тише:
— Слушай, Володя. Я не против твоих комиссий. Но если их не использовать, старые снова соберутся. Молотов осторожничает, Каганович скалится, Маленков боится. Они переждут тебя, а потом всё заткнут.
— Возможно.
— Опять «возможно». Надо бить.
— Надо закреплять процедуру так, чтобы они не могли просто заткнуть.
— Процедура без силы — бумага.
— Сила без процедуры — Берия.
Хрущёв поморщился.
— Ты любишь загонять в угол.
— Нет. Просто угол уже есть.
К концу 1954 года первые результаты стали официальными. Не публичными полностью, но официальными.
Пересмотрено 18 742 дела.
Отменено приговоров — 7 311.
Направлено на дополнительную проверку — 9 804.
Отказано в пересмотре — 1 627.
Реабилитировано посмертно — 3 902 человека.
Цифры были сухими. За ними стояли письма. Одно Колесов запомнил. Из Горького. От слесаря Савельева, сына того инженера с подшипникового завода.
Сообщаю, что получил справку о реабилитации отца. Мать не дожила. Я не знаю, что теперь положено чувствовать. Прошу сообщить, могу ли я в анкете писать, что отец не враг народа.
Колесов прочитал письмо несколько раз. Потом написал на полях:
Ответить немедленно. Да.
Лебедев спросил:
— Почему вы сами?
— Потому что это и есть смысл.
— Один человек?
— Нет. Одна строка в анкете.
Он положил письмо в папку «Законность. Срочно». Папка становилась толще. В ней уже лежали проекты постановлений, записки Орлова, возражения МВД, пометки Молотова, гневные правки Хрущёва, предложения по прокурорскому надзору, список внесудебных органов, которые надо ликвидировать окончательно. И всё чаще — человеческие письма. Они меняли тон папки. Не делали её лиричной. Колесов не терпел лирики в государственных бумагах. Но напоминали: сухая формула нужна не для красоты. Она нужна, чтобы человек мог написать в анкете правду о собственном отце.