Главный спор 1955 года начался из-за Особого совещания. Юридически оно ещё существовало как тень — ослабленное, ограниченное, но не уничтоженное окончательно. Внесудебный механизм был удобен власти именно потому, что не требовал публичного процесса. Достаточно материалов, доклада, решения узкого круга. Органы защищали его как «исключительный инструмент».
МВД направило записку:
В условиях продолжающейся подрывной деятельности иностранных разведок и враждебных элементов полная ликвидация внесудебного порядка рассмотрения отдельных категорий дел может затруднить оперативное реагирование государства.
Колесов написал на полях:
Именно в этом цель. Затруднить.
На заседании Президиума он сказал это вслух. Серовин возразил:
— Государство должно иметь возможность действовать быстро.
— Быстро — не значит без суда.
— Суд не всегда может рассматривать секретные материалы.
— Тогда создайте закрытую судебную процедуру.
— Это раскроет методы.
— Методы, которые не выдерживают судьи, не должны лишать человека свободы.
Молотов сказал:
— Полная ликвидация Особого совещания — серьёзный шаг.
— Не ликвидация. Запоздалое признание, что приговор должен выносить суд.
Каганович усмехнулся:
— А если судья испугается?
— Тогда надо менять судью, а не отменять суд.
Хрущёв поддержал:
— Убрать эту лавочку. Хватит.
Маленков колебался.
— Нужно предусмотреть переходный порядок.
— Да, — сказал Колесов. — Все текущие материалы передать в прокуратуру. Новые внесудебные решения запретить. Закрытые дела — только через специальные судебные составы.
Молотов спросил:
— А политические последствия?
Колесов ответил:
— Политические последствия уже лежат в лагерях.
После долгого спора постановление приняли. Особое совещание было ликвидировано окончательно. В аппарате это назвали «юридической мерой». В органах — «обрезанием рук».
Колесов записал:
Впервые государство добровольно отказалось от удобного незаконного инструмента. Проверить исполнение.
Прокурорский надзор оказался ещё труднее. Органы соглашались на комиссии как на временную беду. Соглашались на пересмотр старых дел как наследие Берии. Соглашались даже на ликвидацию Особого совещания — скрипя зубами, под давлением, утешая себя тем, что суды можно научить слушать правильно. Но постоянный прокурорский надзор они воспринимали как вторжение в собственное тело. Серовин принёс в Кремль толстую папку с возражениями. На обложке стояло:
О недопустимости нарушения оперативной самостоятельности органов государственной безопасности.
Колесов прочитал название и сказал:
— Хорошо сформулировано. Сразу видно, где болит.
Серовин не улыбнулся.
— Владимир Юрьевич, предлагаемые вами меры фактически парализуют оперативную работу.
— Какие именно?
— Обязательная регистрация задержания в течение суток. Допуск прокурора к материалам ареста. Запрет содержания без санкции. Право прокурора требовать медицинского осмотра задержанного. Проверка жалоб на методы следствия.
— Да. Всё это.
— Вы понимаете, что агентурные дела имеют особую специфику?
— Понимаю.
— Прокурор не всегда должен знать источник.
— Прокурор должен знать, почему человек лишён свободы.
— Это разные вещи.
— Вот их и надо разделить.
Молотов, присутствовавший на совещании, сказал:
— Возможно, нужен особый порядок для дел, связанных с разведкой и контрразведкой.
— Особый порядок — да, — ответил Колесов. — Особая безответственность — нет.
Серовин открыл папку.
— В проекте говорится, что задержанный не может содержаться в изоляторе органов более семидесяти двух часов без санкции прокурора.
— Верно.
— А если он опасный агент?
— Тем более прокурор должен знать.
— А если прокурор не имеет допуска?
— Назначьте прокуроров с допуском.
— Это создаст утечку.
— Тайна не должна быть ширмой для незаконного удержания.
Серовин побледнел от сдерживаемого раздражения.
— Вы всё время исходите из предположения, что органы злоупотребляют.
Колесов ответил:
— Я исхожу из знания, что органы злоупотребляли, когда никто не мог проверить.