— Персонально?
— Пока без фамилий в общей рассылке.
Орлов внимательно посмотрел на него.
— Вы защищаете Молотова?
— Нет. Я защищаю процедуру от Хрущёва.
— А от Молотова?
— Тоже.
Семёнов взял список обратно.
— Вы понимаете, что оба сочтут иначе?
— Разумеется.
Хрущёв узнал через три дня. Колесов не удивился. Утечка была вопросом времени. Скорее всего, из аппарата комиссии. Возможно — от человека, который хотел понравиться Хрущёву. Возможно — от того, кто хотел поссорить всех со всеми.
Хрущёв вошёл в кабинет без стука.
— Почему мне не доложили список?
Колесов поднял глаза.
— Какой?
— Не играй. Список тридцать восьмого. Подписи. Молотов. Каганович. Кто ещё?
— Список на проверке.
— Я член Президиума!
— И получите доклад Президиуму.
— Когда?
— Когда комиссия подготовит.
— Володя, ты что, Молотова прикрываешь?
— Нет.
— Тогда кого?
— Дела.
— Бумаги прикрываешь?
— Людей, которые в этих бумагах.
Хрущёв ударил ладонью по столу.
— Да эти подписи надо сегодня же на Президиум! Пусть объясняются.
— И что дальше?
— Политический вывод.
— До проверки дел?
— А что там проверять? Подписи есть.
— Подпись под списком — основание для вопроса. Не замена расследования.
Хрущёв смотрел на него с яростью.
— Ты хочешь, чтобы они ушли от ответственности.
— Я хочу, чтобы ответственность не стала выборочной местью.
— Месть? Они людей убивали!
— Да. И именно поэтому мы не имеем права превращать это в аппаратный удар по удобным противникам.
Хрущёв отвернулся к окну.
— Ты не понимаешь политики.
— Понимаю. Поэтому и не даю тебе список.
Он обернулся.
— Мне?
— Тебе.
Это было слишком прямо. Хрущёв шагнул ближе.
— Осторожнее.
— Все мне это говорят.
— Потому что ты лезешь между молотом и наковальней.
— Нет. Между архивом и дубиной.
Хрущёв долго молчал. Потом сказал уже тише:
— Они тебя съедят.
— Возможно.
— А я?
— Ты попробуешь использовать меня, пока я мешаю им.
Хрущёв вдруг усмехнулся.
— А ты не дурак.
— Поэтому и мешаю тебе тоже.
Он ушёл, хлопнув дверью. Лебедев, вошедший через минуту, спросил:
— Плохо?
— Нормально.
— Это нормально?
— Он ушёл без списка.
Молотов пришёл вечером. Без гнева. Это было хуже.
— Вы скрыли от Президиума материалы, имеющие политическое значение.
Колесов ответил:
— Я задержал неподготовленный материал, чтобы он не стал оружием до проверки.
— На каком основании?
— На основании постановления о работе комиссии.
— Комиссия подотчётна Президиуму.
— Да. И представит доклад.
Молотов положил на стол тонкую папку.
— Я знаю, что моя подпись есть в списке.
Колесов молчал.
— Вы ждёте объяснения?
— Нет.
— Почему?
— Потому что это должно быть не здесь и не сейчас.
— Вы считаете меня преступником?
— Я считаю, что список требует проверки обстоятельств, порядка принятия решения, материалов, которые были представлены, и последствий.
Молотов слегка усмехнулся.
— Вы говорите так, будто это дело рядового следователя.
— Именно так и надо говорить.
— К члену Президиума?
— Особенно к члену Президиума.
Лицо Молотова стало жёстче.
— Вы понимаете, что такой подход разрушает политическую иерархию?
— Нет. Он впервые заставляет её отвечать по правилам.
— Вы ставите знак равенства между руководителем партии и обычным обвиняемым.
— Перед проверкой законности — да.
Молотов медленно снял очки.
— Это революционная мысль.
— Нет. Просто забытая.
— Вы не Ленин, Владимир Юрьевич.
— И не хочу.
— Тогда не начинайте процессов, которые не сможете остановить.
Колесов посмотрел на него.
— Я как раз пытаюсь сделать так, чтобы их не нужно было останавливать вручную.
Молотов взял папку обратно.
— Я буду возражать против расширения полномочий комиссий.
— Я знаю.
— И против политизации списков.
— В этом мы совпадаем.
Молотов замер.
— Странно слышать.
— Вы хотите скрыть, Хрущёв хочет ударить. Я хочу проверить.
— Вы слишком уверены в третьем пути.
— Нет. Просто первые два уже известны.
Молотов ушёл без рукопожатия.
К осени 1955 года движение дел стало заметно стране. Не через газеты — они писали осторожно. Не через радио — оно говорило общими словами. Через людей. Возвращались бывшие заключённые. Приходили справки о реабилитации. Снимались ограничения с детей. В анкетах менялись строки. В отделах кадров начинались неудобные разговоры. В коммунальных квартирах спорили, возвращать ли комнату семье человека, которого десять лет называли врагом. В деревнях спрашивали, можно ли поставить имя расстрелянного отца на могильной доске, если могилы нет.