Страна ещё не знала правды. Но правда уже шуршала бумагами в подвалах. Иногда этот шорох доходил до поверхности. В Ленинграде рабочие одного завода написали коллективное письмо: просили пересмотреть дело бывшего директора, расстрелянного в 1937-м. В письме было всего несколько фраз:
Он был строгий, но завод поднял. После него пришли люди, которые боялись решать. Если он враг, почему его нормы до сих пор висят у нас в цехе?
Колесов показал письмо Маленкову.
— Вот чего вы боялись.
Маленков прочитал.
— Да.
— И?
— Боюсь всё равно.
— Правильно.
Маленков поднял глаза.
— Вы хотите сказать, что страх полезен?
— Если он заставляет думать, а не запрещает действовать.
Маленков вздохнул.
— Вы знаете, сколько таких писем будет?
— Нет.
— Очень много.
— Значит, очень много людей ждали возможности написать.
Последнее заседание комиссии в 1955 году проходило в подвале бывшего здания МГБ. Колесов настоял на выездной проверке. Не потому что хотел символов. Он не любил символы, когда они заменяли работу. Но иногда место объясняет документ лучше доклада.
Подвал был чистый. Слишком чистый. Стены побелены. Пол вымыт. Лампочки закрыты металлическими сетками. Двери камер сняты или заменены на архивные. На одной стене осталась царапина — длинная, неровная. Сотрудник архива сказал, что это следы старого ремонта. Орлов посмотрел на него так, что тот замолчал.
В архивной комнате стояли стеллажи. На одном — дела 1937 года. На другом — 1941-го. Дальше — послевоенные. Отдельно — папки по «врачам», уже опечатанные после Берии. Ещё дальше — материалы Особого совещания.
Семёнов открыл один ящик.
— Здесь дела, где нет приговора суда.
— Сколько?
— В этом помещении — около восьми тысяч.
— А всего?
— По стране? Пока не знаю.
Колесов провёл пальцем по корешку папки. Пыль осталась на коже.
— Вот она, — сказал Орлов тихо.
— Кто?
— Работа.
Колесов кивнул. Да. Не победа. Не разоблачение. Не речь. Работа. Сухая, медленная, унизительная для тех, кто хотел быстрых ответов. Невыносимая для тех, кто боялся своих подписей. Недостаточная для тех, кто потерял всё. Но единственная, которая могла не превратить прошлое в новый приговор без суда.
Семёнов спросил:
— Владимир Юрьевич, каков предел?
— Чего?
— Проверки. Мы не сможем пересмотреть всё.
Колесов посмотрел на ряды папок.
— Сможем больше, чем хотят те, кто говорит «невозможно».
— Это не ответ.
— Ответ будет в плане на следующий год.
Орлов усмехнулся.
— Опять план.
— А вы думали, правда приходит без графика?
Старый прокурор впервые за долгое время улыбнулся почти по-человечески.
— В нашей стране — только по графику.
В ту ночь Колесов вернулся в МИД поздно. На столе его ждала папка «Законность. Срочно». Она уже не закрывалась плотно. Лебедев положил рядом новую сводку:
За 1954–1955 годы пересмотрено 126 000 дел.
Реабилитировано и освобождено — 48 000 человек.
Реабилитировано посмертно — 31 000.
Направлено на дополнительную проверку — 62 000.
Выявлено дел с признаками применения незаконных методов следствия — 18 000.
Материалы по должностным лицам переданы в прокуратуру — 1 140.
Колесов долго смотрел на цифры. Они были большими. И ничтожными. Большими — потому что за каждой стояла жизнь. Ничтожными — потому что за пределами сводки лежали сотни тысяч других папок, ещё не открытых, ещё не прочитанных, ещё не признанных ошибкой или преступлением.
— Сергей Павлович, — сказал он.
— Да?
— Завтра подготовьте записку о расширении региональных комиссий.
— Ещё?
— Да.
— Маленков будет против.
— Частично.
— Молотов?
— Будет требовать ограничений.
— Хрущёв?
— Будет требовать фамилий.
— МВД?
— Будет требовать тишины.
— А вы?
Колесов закрыл сводку.
— Я буду требовать порядка.