Лебедев помолчал.
— Иногда кажется, что порядок медленнее справедливости.
— Он медленнее мести, — сказал Колесов. — Справедливость без порядка быстро становится чьей-то местью.
Он открыл папку и на новом листе написал:
1956. Следующий рубеж: признать не только ошибки исполнителей, но и механизм.
Потом ниже:
Внесудебные органы. Закрытые списки. Признания под давлением. Отсутствие контроля над первым лицом. Страх как метод управления.
Лебедев прочитал через плечо и тихо спросил:
— Это для комиссии?
Колесов не сразу ответил.
— Нет.
— Тогда для чего?
Он закрыл папку.
— Для съезда.
За окном стояла зимняя Москва. Страна ещё не знала, что через несколько месяцев её заставят слушать о мёртвом вожде иначе. Ещё не знала, что слово «культ» станет первым разрешённым именем страха. Ещё не знала, что Колесов будет настаивать: одного Сталина мало.
Пока правда шла под землёй. Шуршала бумагами. Скрипела ключами. Переписывала анкеты. Возвращала мёртвым имена. И медленно подбиралась к залу, где её уже нельзя будет оставить только в папках.
Глава VII. XX съезд
В феврале 1956 года Москва стояла под снегом так неподвижно, будто сама боялась шелохнуться перед тем, что должно было быть сказано.
Снег лежал на крышах домов, на кремлёвских зубцах, на плечах милиционеров у подъездов, на чёрных правительственных машинах, которые одна за другой входили в ворота. Делегаты XX съезда съезжались в столицу с одинаковыми чемоданами, одинаковыми папками и разным представлением о том, зачем их вызвали.
Официально — обсуждать планы партии. Пятилетку. Промышленность. Сельское хозяйство. Международное положение. Мирное сосуществование. Повышение благосостояния трудящихся.
Неофициально — слушать о Сталине. Об этом уже говорили шёпотом. В гостиницах. В кабинетах обкомов. В буфетах. В коридорах. На лестницах, где шаги глушил ковёр, но страх всё равно слышался.
После комиссий молчание стало другим. Оно уже не было прежним покорным молчанием страны, которой нечего спросить. Оно стало ожиданием. Люди знали: что-то нашли. Что-то проверили. Кого-то реабилитировали. Кому-то вернули имя. Кому-то прислали справку, от которой в семье рыдали не меньше, чем от похоронки. Правда ещё не вышла на площадь. Но она уже дошла до дверей съезда.
Колесов приехал в Кремль поздно вечером, за два дня до закрытого заседания. В папке у него лежали тезисы Хрущёва. Неофициальные. Машинописные. С правками от руки. На первой странице стояло:
О культе личности и его последствиях
Название было сильным. И недостаточным.
Хрущёв ждал его в кабинете Маленкова, хотя кабинет давно уже не был только кабинетом Маленкова. После Берии каждое помещение Кремля приобрело двойное назначение: официальное и настоящее. На столе лежали несколько вариантов доклада.
Хрущёв ходил по комнате. Он заметно похудел за последние месяцы, но стал громче — как будто сбрасывал вес в голос.
— Ну? — спросил он. — Читал?
— Читал.
— Сильно?
— Да.
Хрущёв остановился.
— Но?
Колесов положил папку на стол.
— Мало.
— Мало? — Хрущёв почти рассмеялся. — Я там говорю о массовых репрессиях, о нарушениях законности, о том, что Сталин лично санкционировал аресты, расстрелы, уничтожение кадров. Что тебе ещё мало?
— Системы.
Хрущёв поморщился.
— Опять.
— Да.
— Володя, съезд и так содрогнётся. Половина зала сидела под портретами Сталина всю жизнь. Ты хочешь, чтобы они ещё и перестали верить в партию?
— Я хочу, чтобы они перестали верить в невиновность механизма.
— Механизм не выйдет на трибуну. Сталин выйдет. Мёртвый, но выйдет.
— В этом и проблема. Мёртвого удобно обвинять.
Хрущёв подошёл ближе.
— Удобно? Ты думаешь, мне удобно? Ты думаешь, я не понимаю, что там будут слушать люди, которые вчера молились на него?
— Понимаете.
— Тогда?
— Если свалить всё на Сталина, партия получит облегчение. Скажет: был один человек, исказил, нарушил, подавил. Теперь его нет — значит, всё исправится само.
— А разве культ личности не был главным?
— Главным видимым.
— Что ты хочешь сказать залу? Что виноваты все?
— Нет. Что виновны механизмы, которые позволили одному стать непроверяемым.
Хрущёв сел.
— Механизмы… Люди не любят слово «механизмы». Им нужна фамилия.
— Фамилия нужна для памяти. Механизм — для будущего.
Маленков, сидевший у окна, устало сказал: