Выбрать главу

— Если мы расширим доклад слишком сильно, съезд может не выдержать.

Молотов, присутствовавший на встрече вопреки нежеланию Хрущёва, сухо добавил:

— Более того, это может быть воспринято как попытка поставить под сомнение основы партийного руководства.

— Не основы, — сказал Колесов. — Деформации.

Молотов посмотрел на него.

— Удобное слово.

— Не моё. Но точное.

Хрущёв стукнул пальцем по папке.

— Я готов ударить по Сталину. Готов сказать, что он нарушал ленинские нормы, давил ЦК, уничтожал честных коммунистов, подрывал доверие. Этого достаточно для первого шага.

— Для первого — да.

— Тогда чего тебе?

— Чтобы после вашего доклада было второе выступление.

Хрущёв нахмурился.

— Чьё?

— Моё.

В комнате стало тихо. Маленков повернулся. Молотов снял очки. Хрущёв смотрел на Колесова так, будто пытался понять, не разыгрывают ли его.

— Ты хочешь выступить после меня?

— Да.

— На закрытом заседании?

— Да.

— И сказать, что одного Сталина мало?

— Сказать, что культ личности — это не только личность.

Хрущёв медленно встал.

— Ты хочешь забрать удар.

— Нет. Продолжить.

— Продолжить — значит изменить смысл.

— Именно.

Молотов сказал:

— Это опасно.

— Да.

— И преждевременно.

— Нет.

— Почему?

Колесов достал из своей папки несколько листов.

— Потому что комиссии уже дали материалы не только о личных приказах Сталина. Есть внесудебные органы. Закрытые списки. Признания под давлением. Отсутствие прокурорского контроля. Цензура сведений о масштабах репрессий. Практика санкций без суда. Уничтожение следственных материалов. Ответственность не сводится к психологии одного человека.

Хрущёв усмехнулся зло.

— Ты хочешь сказать делегатам, что они тоже часть системы?

— Да. Но не как обвиняемые. Как люди, которые должны эту систему изменить.

— Они испугаются.

— Сначала.

— А потом?

— Потом начнут слушать.

Молотов сказал:

— Вы слишком верите в зал.

— Нет. Я верю в страх. Если его правильно назвать, он перестаёт быть только личным.

Спор продолжался до двух ночи. Хрущёв не хотел делить доклад. Не только из самолюбия. Хотя самолюбие тоже было. Он видел себя человеком, который первым скажет правду о Сталине и получит моральное преимущество над старой гвардией. Колесов понимал это и не осуждал: в политике даже правильные вещи редко делаются без расчёта. Но расчёт Хрущёва был слишком узок.

Молотов сопротивлялся иначе. Он не защищал Сталина прямо. Не в те времена. Он защищал партию от того, чтобы правда получила слишком широкий адрес.

— Нельзя ставить вопрос так, будто система советской власти преступна, — сказал он.

Колесов ответил:

— Я не говорю «система советской власти». Я говорю о практиках, которые уничтожили закон внутри неё.

— Делегаты не всегда различают такие тонкости.

— Тогда им надо помочь различить.

Маленков боялся зала.

— Там будут секретари, военные, директора, партийные работники. Многие подпишут резолюцию, но внутри решат, что центр потерял контроль.

— Центр уже потерял контроль, когда боялся сказать правду о собственных решениях, — сказал Колесов.

Хрущёв снова начал ходить.

— А если зал сорвётся? Если начнут вопросы? Если кто-то скажет: почему молчали? Почему сейчас? Почему мы верили?

— Закрытое заседание не предусматривает вопросов.

— Вопросы будут в головах.

— Они уже там.

Хрущёв остановился.

— Вот это верно.

Он подошёл к столу, взял лист с тезисами Колесова и прочитал вслух:

— «Культ личности возникает там, где контроль над первым лицом заменяется верой в его непогрешимость». Хорошо. «Внесудебные органы являются отрицанием партийной и государственной ответственности». Хорошо. «Признания, полученные под давлением, превратились из доказательства в производственный план следствия». Жёстко.

— Точно.

— Слишком точно.

— Поэтому и нужно сказать.

Хрущёв бросил лист на стол.

— А если после твоего выступления старые скажут, что ты подрываешь партию?

— Скажут.

— А если Молотов потом сделает из этого обвинение?

Молотов холодно посмотрел на него.

— Никита Сергеевич.

— А что? Я говорю прямо.

Колесов сказал:

— Пусть скажут. Тогда спор будет открыт.

— Ты всё хочешь открыть.

— Нет. Я хочу, чтобы закрытое перестало убивать.

Хрущёв молчал долго. Потом сказал:

— Ладно.