Хрущёв опустил глаза. Маленков сидел бледный. Молотов был неподвижен.
— Поэтому решения съезда должны быть не только политическими, но и государственными. Закрыть внесудебные механизмы. Установить прокурорский надзор за органами. Пересмотреть дела, основанные на недоказанных признаниях. Обеспечить контроль партии над аппаратом безопасности, но и контроль закона над партией там, где речь идёт о свободе человека.
Вот теперь зал по-настоящему испугался. Контроль закона над партией — формула, которую многие услышали как вызов. Колесов понял это и сразу уточнил:
— Не над политическим руководством партии как таковым, а над теми решениями, которые лишают гражданина свободы, имени, семьи, жизни. Партия сильна не тем, что стоит вне закона, а тем, что способна подчинить свою силу законности.
Он сделал паузу.
— Товарищи, мы не сможем исправить прошлое полностью. Мы не вернём погибших. Не отменим страх, который уже прожит. Но мы можем сделать одно: не позволить государству снова назвать страх нормой.
Он отошёл от трибуны. На этот раз зал тоже не аплодировал. Но молчание было другим. После Хрущёва оно было потрясением. После Колесова — работой мысли.
Перерыв объявили сразу. Формально — на двадцать минут. На деле — чтобы зал не взорвался.
В коридорах делегаты стояли группами. Говорили тихо, быстро, сбивчиво. Кто-то повторял фразы Хрущёва. Кто-то — Колесова. Кто-то спрашивал, будут ли теперь пересматривать все дела. Кто-то боялся, что начнутся новые аресты. Кто-то говорил, что «так далеко нельзя». Кто-то отвечал: «А как иначе?»
Один секретарь из Сибири подошёл к Колесову. Лицо у него было серое.
— Владимир Юрьевич, у меня брат исчез в тридцать седьмом. Нам сказали — враг. Потом ничего. Если теперь выяснится…
Он не договорил.
Колесов сказал:
— Пишите запрос в комиссию.
— А если там действительно было что-то?
— Тогда вам ответят по делу.
— А если ничего?
— Тогда тем более.
Секретарь кивнул и ушёл, будто нёс не ответ, а тяжёлую вещь.
Хрущёв нашёл Колесова у окна.
— Ну ты и дал.
— Слишком?
— Да.
— Плохо?
Хрущёв помолчал.
— Не знаю.
Это было честнее, чем похвала.
— Зал слушал, — сказал Колесов.
— Зал боялся.
— Это начало слушания.
Хрущёв посмотрел на него.
— «Контроль закона над партией» — ты понимаешь, что сказал?
— Понимаю.
— Молотов это запомнит.
— Не только он.
— Зачем?
— Потому что если партия может дать органам приказ лишить человека свободы вне закона, значит, закон ничего не стоит.
— Ты хочешь, чтобы юристы командовали партией?
— Я хочу, чтобы арест требовал больше, чем политическая злость.
Хрущёв усмехнулся.
— Слова, слова.
— Пока да.
— А потом?
— Потом постановление.
Постановление готовили всю ночь. Не доклад — именно постановление. Потому что доклад мог потрясти, но постановление должно было закрепить.
В маленьком кабинете рядом с залом собрались Хрущёв, Колесов, Молотов, Маленков, Микоян, Суслов, несколько работников аппарата и юристы. Суслов, ещё не главный идеолог, но уже человек осторожной формулы, сидел с карандашом и записывал каждую опасность в более безопасном виде.
Первый проект был хрущёвским:
Осудить культ личности Сталина, приведший к грубым нарушениям ленинских норм партийной жизни и социалистической законности.
Колесов добавил:
…а также деформации партийной, государственной и судебной практики, сделавшие возможными массовые нарушения законности.
Молотов сразу сказал:
— Нельзя.
— Почему?
— «Деформации партийной практики» — слишком широко.
— Это правда.
— Правда должна быть управляемой.
Колесов посмотрел на него.
— Вы уже говорили.
Суслов предложил:
— Можно написать: «искажения отдельных сторон партийной и государственной практики».
Колесов покачал головой.
— «Отдельных сторон» растворит смысл.
Хрущёв вмешался:
— Оставьте «деформации». Сильное слово.
Молотов холодно сказал:
— Никита Сергеевич, вы понимаете, что это может быть обращено и против действующего руководства?
— А что, действующее руководство святое?
Маленков устало сказал: