— Товарищи, без риторики.
Суслов предложил компромисс:
…серьёзные деформации партийной, государственной и судебной практики, связанные с культом личности и нарушением принципов коллективного руководства.
Колесов прочитал.
— Приемлемо.
Молотов не согласился, но промолчал.
Дальше шли пункты. О внесудебных органах. Молотов хотел написать: «ограничить». Колесов настоял: «ликвидировать и не допускать восстановления». Хрущёв поддержал. Прошло. О прокурорском надзоре. Органы через аппарат пытались вставить: «с учётом оперативной необходимости». Колесов зачеркнул. Суслов предложил: «с соблюдением требований государственной тайны». Колесов оставил, но добавил:
…при невозможности использования государственной тайны для сокрытия нарушений законности.
Молотов сказал:
— Слишком резко.
Орлов, приглашённый как эксперт, тихо произнёс:
— Зато нужно.
Фраза осталась в смягчённом виде:
…государственная тайна не может служить основанием для уклонения от установленного надзора.
О признаниях. Здесь спорили дольше всего. Юристы предложили:
Признание обвиняемого подлежит проверке наряду с другими доказательствами.
Колесов добавил:
…и не может само по себе служить достаточным основанием для обвинительного вывода.
Молотов спросил:
— Вы понимаете последствия для старых дел?
— Да.
— Это лавина.
— Это дверь.
— Лавинная дверь.
Хрущёв рассмеялся устало.
— Записывайте. Всё равно придётся.
О контроле над первым лицом. Тут все сопротивлялись. Даже Хрущёв.
— Не надо так прямо, — сказал он.
— Надо.
— В постановлении? Съезда?
— Да.
— Это против Сталина понятно. А дальше?
— Дальше особенно.
Маленков сказал:
— Можно написать: «укрепить коллективное руководство».
— Этого мало, — ответил Колесов. — Так писали всегда.
Суслов предложил:
Обеспечить регулярную отчётность руководящих органов перед ЦК и недопущение сосредоточения важнейших решений в руках одного лица.
Колесов посмотрел на фразу.
— Хорошо.
Хрущёв поморщился.
— «Одного лица» звучит как намёк на всех будущих.
— Поэтому хорошо, — сказал Колесов.
Хрущёв посмотрел на него внимательно, но спорить не стал.
К утру постановление было готово. Не такое сильное, как хотел Колесов. Не такое персональное, как хотел Хрущёв. Не такое осторожное, как хотел Молотов. Не такое расплывчатое, как хотел Маленков. Но впервые в документе съезда признавались не только преступления Сталина, а деформации партийной, государственной и судебной практики.
Слово было найдено. И теперь его нельзя было легко вернуть в подвал.
Утром закрытое заседание продолжилось. Постановление зачитали без обсуждения в обычном смысле. Обсуждение и так произошло — в лицах, в коридорах, в бессонной ночи, в дрожащих руках тех, кто подписывал поправки.
Когда зал голосовал, руки поднимались не одновременно. Некоторые — быстро, почти с облегчением. Некоторые — медленно. Некоторые — после взгляда на соседей. Некоторые — как будто поднимали не руку, а крышку над прошлым. Против никто не проголосовал. Это не означало согласия.
В Советском Союзе отсутствие голосов против чаще означало, что страх ещё не умер. Но на этот раз страх работал иначе: люди боялись уже не только наказания сверху, но и того, что сверху может снова потребоваться слепота.
Постановление приняли.
Хрущёв сидел молча. Он понимал, что его доклад вошёл в историю. Но понимал и другое: Колесов изменил рамку. Теперь речь шла не только о мёртвом Сталине. Теперь каждый механизм, каждая подпись, каждый архивный порядок, каждое «так было принято» могли стать вопросом.
Молотов подошёл к Колесову после заседания.
— Вы добились своего.
— Частично.
— Не скромничайте.
— Я не скромничаю. Я считаю.
Молотов холодно улыбнулся.
— Тогда посчитайте и последствия.
— Уже.
— И?
— Их будет больше, чем мы готовы принять.
— Вот именно.
Колесов посмотрел на него.
— Но меньше, чем если бы мы снова промолчали.
Молотов не ответил.
В тот же вечер Колесов вернулся в МИД. Лебедев ждал с папкой.
— Первые реакции.
— Уже?
— Да.
Колесов снял пальто.
— Давайте.
Лебедев начал читать:
— Делегация Украины: потрясение, много вопросов о пересмотре дел тридцатых годов. Делегация Ленинграда: требуют ускорить реабилитацию партийных кадров. Несколько военных просили уточнить порядок пересмотра дел командиров. Грузинская делегация напряжена, говорят о возможной реакции в республике. Представители МВД запросили закрытые разъяснения по пункту о надзоре.