— Формулировка?
— «Во избежание неправильного толкования».
— Значит, толкуют правильно.
Лебедев продолжил:
— Из аппарата Суслова поступило предложение подготовить методическое письмо для партийных организаций: как обсуждать постановление без расширения дискуссии.
— «Без расширения»?
— Да.
Колесов усмехнулся.
— Дискуссию уже расширили.
— Что отвечать?
— Подготовить письмо. Но включить: партийные организации обязаны принимать обращения граждан о пересмотре дел и направлять их в комиссии.
— Это даст поток.
— Он уже есть.
Лебедев положил ещё один лист.
— И личное.
Колесов взял. Это была записка от Орлова:
После выступления несколько делегатов передали сведения о неизвестных захоронениях и списках. Прошу санкции на создание отдельной группы по проверке мест массовых захоронений.
Колесов долго смотрел на лист. Массовые захоронения. Ещё одно слово, которое нельзя было долго держать в канцелярском футляре.
— Подготовьте проект, — сказал он.
Лебедев кивнул.
— Владимир Юрьевич.
— Да?
— Вы понимаете, что сегодня всё изменилось?
— Нет.
Лебедев удивился.
— Нет?
— Сегодня изменился документ. Всё остальное начнёт сопротивляться завтра.
Поздно ночью он открыл папку «Законность. Срочно». Она стала слишком толстой для одной папки. Лебедев предлагал завести тома, но Колесов пока отказывался. Ему нужно было видеть, как одна мысль разрастается в работу. Он достал лист, написанный ещё в 1955 году:
Следующий рубеж: признать не только ошибки исполнителей, но и механизм.
Ниже стояли пункты:
Внесудебные органы. Закрытые списки. Признания под давлением. Отсутствие контроля над первым лицом. Страх как метод управления.
Теперь почти все они вошли в постановление. Не полностью. Не так остро. Не так честно, как могли бы. Но вошли.
Колесов взял ручку и добавил:
XX съезд. Механизм назван. Теперь начнётся борьба за толкование.
Потом ниже:
Опасность 1: свести всё к Сталину.
Опасность 2: использовать разоблачение как оружие против удобных противников.
Опасность 3: напугать аппарат до остановки реформ.
Опасность 4: дать органам уйти в тень.
Он остановился. Добавил пятый пункт:
Опасность 5: самому привыкнуть говорить от имени закона так, будто закон уже принадлежит тебе.
Эту строку он подчеркнул дважды.
За окном шёл снег. Москва спала, не зная, что её прошлое этой ночью получило другое имя. Завтра газеты напишут не всё. Радио скажет ещё меньше. Закрытый доклад будет ходить по партийным организациям под надзором, с пометками, с запретами на переписывание. Люди будут слушать его в залах, где портреты Сталина ещё не успеют снять со стен, и многие впервые почувствуют, что мёртвый вождь может быть страшен даже разоблачённым. Но главное уже случилось. Власть назвала страх методом. И тем самым признала: метод можно изменить.
Колесов закрыл папку. В коридоре МИДа было тихо. Только где-то далеко звонил телефон — одинокий, настойчивый, ночной. Лебедев вошёл через минуту.
— Из Кремля. Срочно.
Колесов взял трубку. Голос Маленкова был усталым и тревожным.
— Владимир Юрьевич, завтра нужно собраться. Молотов требует уточнить порядок рассылки постановления. Хрущёв требует широкого обсуждения. Каганович говорит о недопустимости раскачивания. МВД просит закрытые инструкции. Уже началось.
Колесов посмотрел на папку.
— Я знаю.
— Что будем делать?
— То, что написали.
— Это трудно.
— Поэтому и надо начинать завтра.
Он положил трубку. Лебедев стоял у двери, ожидая распоряжений.
— Сергей Павлович.
— Да?
— Подготовьте к утру три документа.
— Какие?
— Первое: порядок рассылки постановления съезда в партийные организации с обязательной регистрацией всех вопросов о пересмотре дел.
Лебедев записал.
— Второе?
— Проект расширения комиссий. Отдельно — военные дела, дела депортированных, дела по внесудебным спискам.
— Третье?
Колесов помолчал.
— Записку о разделении ответственности: Сталин, органы, внесудебные механизмы, партийные санкции, судебная практика.