Колесов каждый день получал сводки. Особенно тревожной была Грузия. Там доклад воспринимали не только политически, но и национально. Слишком многое было связано с именем Сталина, с гордостью, с обидой, с ощущением, что Москва теперь отрекается от человека, которого вчера велела чтить.
МВД предлагало заранее усилить меры. Колесов настоял на другом:
— Политические разъяснения. Не силовая демонстрация. Любое грубое действие подтвердит худшие слухи.
Серовин возразил:
— Если начнутся массовые выступления?
— Тогда охрана порядка. Но не превентивные аресты.
— Вы рискуете.
— Да.
— Кто будет отвечать?
— Те, кто примет решение.
— То есть вы?
— В том числе.
Он не любил такие ответы. Но иногда ответственность надо было произнести до события, иначе после него все начинали искать крайних среди исполнителей.
В Лениграде, Киеве, Свердловске, Новосибирске реакции были другими — тяжелее, тише. После чтений люди шли домой молча. В некоторых райкомах секретари просили оставить зал открытым на час: делегаты не расходились, сидели, как после похорон. Только хоронили не человека. Хоронили собственную уверенность, что молчание всегда было мудростью.
Через две недели после съезда состоялось узкое заседание Президиума. Повестка была официальная:
О мерах по выполнению постановления XX съезда по вопросам преодоления последствий культа личности.
На деле это была первая схватка за смысл съезда.
Молотов предложил проект, где всё сводилось к укреплению коллективного руководства, исправлению отдельных нарушений и воспитательной работе в партии. Хрущёв принёс свой: разоблачение сталинских извращений, кадровое очищение аппарата, ускоренная реабилитация партийных работников. Колесов положил третий. В нём было меньше прилагательных и больше пунктов:
1. Постоянная комиссия ЦК по законности.
2. Обязательный прокурорский надзор за следствием.
3. Запрет внесудебных решений.
4. Проверка архивных списков и санкций.
5. Пересмотр дел по категориям, установленным комиссиями.
6. Регистрация жалоб граждан.
7. Ответственность за уничтожение материалов.
8. Разработка судебных процедур для дел с государственной тайной.
9. Ежегодный доклад Президиуму о состоянии законности в органах.
10. Подготовка изменений в уголовно-процессуальное законодательство.
Каганович, прочитав, сказал:
— Это не меры. Это новая власть прокуроров.
Колесов ответил:
— Нет. Это попытка сделать так, чтобы старая власть не возвращалась через следователя.
Молотов сказал:
— Постоянная комиссия ЦК по законности может стать надпартийным органом.
— Она будет при ЦК.
— Но с правом проверять органы?
— Да.
— И получать материалы?
— По установленному порядку.
— Это опасно.
— Бесконтрольные органы уже доказали большую опасность.
Хрущёв вмешался:
— Я за комиссию. Но туда надо дать политических людей, а не одних прокуроров.
— Согласен, — сказал Колесов. — Политические люди, юристы, прокуратура. Но председатель — не из органов.
— Кто?
Колесов назвал:
— Орлов.
Маленков поднял глаза.
— Он старый.
— Поэтому не будет строить карьеру.
Молотов возразил:
— Орлов слишком прямолинеен.
— Это достоинство для комиссии, которую все будут пытаться обойти.
Хрущёв усмехнулся.
— Подходит.
Каганович мрачно сказал:
— Вы посадите старого прокурора над партией.
Колесов повернулся к нему.
— Нет. Под партией. Но между партией и подвалом.
Фраза была резкой. Маленков поморщился. Молотов запомнил. Хрущёв улыбнулся. Решение отложили на доработку. Но не отвергли. Это было главное.
В конце марта Колесов получил письмо без обратного адреса. Обычный конверт, прошедший через несколько рук, прежде чем попасть к Лебедеву. Внутри — один лист, написанный аккуратным женским почерком.
Товарищ Колесов.
На собрании нам читали доклад. Сказали, что были нарушения законности. Моего мужа забрали в 1937 году. До сих пор я боялась спрашивать, потому что у нас сын. Теперь сын взрослый и спрашивает меня, почему я молчала. Я не знаю, что ответить. Если можно, скажите: молчание тоже вина?