Колесов долго сидел с письмом. Потом взял чистый лист. Начал писать официальный ответ:
Ваше обращение направлено…
Остановился. Скомкал. Взял новый. Написал от руки:
Ваше молчание было не виной, а частью того страха, который государство обязано признать и преодолеть. По делу Вашего мужа будет сделан запрос. В. Колесов.
Он понимал, что такой ответ не по форме. И всё же подписал. Лебедев, увидев, спросил:
— Отправлять именно так?
— Да.
— Это создаст прецедент.
— Пусть.
— Люди начнут писать лично вам.
— Уже начали.
— Вы не сможете ответить всем.
— Нет.
— Тогда зачем?
Колесов сложил письмо.
— Иногда государство должно ответить хотя бы одному человеку человеческим языком, чтобы не забыть, зачем пишет постановления.
Весной 1956 года постановление съезда начало менять жизнь аппарата. Не сразу. Не прямо. Но в кабинетах стало иначе. Следователи осторожнее писали протоколы. Прокуроры чаще требовали материалы. Секретари райкомов стали спрашивать, прежде чем объявить кого-нибудь антисоветчиком. Архивисты перестали спокойно выдавать дела без актов. Руководители МВД жаловались на «скованность инициативы». Юристы впервые за много лет почувствовали, что их скучные слова могут иметь политический вес.
Всё это раздражало старую систему. Она не была побеждена. Она просто столкнулась с препятствиями. А система, привыкшая идти через людей, ненавидит препятствия сильнее врагов.
Колесов понимал: впереди будет ответный ход. Старая гвардия не простит расширения вопроса. Органы не простят надзора. Хрущёв не простит ограничений на использование разоблачений. Маленков не выдержит бесконечного давления слишком долго. Молотов будет ждать момента, когда можно будет сказать: предупреждал.
Но теперь у Колесова было то, чего не было в 1953-м. Не власть. Документ. Съезд признал механизм. И этот документ можно было положить на стол перед любым, кто скажет: «Так было принято». Теперь можно было ответить:
— Больше не принято.
Поздним вечером, когда мартовский снег уже потемнел на улицах, Колесов снова открыл папку «Законность. Срочно». Она действительно больше не помещалась в одну обложку. Лебедев принёс новые, аккуратно подписанные:
Законность. Срочно. Том I. Берия.
Том II. Комиссии.
Том III. XX съезд.
Колесов посмотрел на три папки.
— Вы всё-таки разбили.
— Иначе порвётся.
— Папка?
— Обложка. Хотя не только.
Он открыл третий том. На первом листе стояла запись:
XX съезд. Механизм назван. Теперь начнётся борьба за толкование.
Колесов ниже написал:
Первый результат: постановление признаёт деформации партийной, государственной и судебной практики.
Второй результат: аппарат напуган.
Третий результат: страх впервые назван методом, а не добродетелью.
Главный риск: заменить культ Сталина культом разоблачения Сталина.
Он задумался и добавил:
Нельзя позволить Хрущёву стать единственным владельцем правды. Нельзя позволить Молотову стать хранителем тишины.
Лебедев прочитал и тихо сказал:
— А вам?
Колесов поднял глаза.
— Что мне?
— Вам нельзя стать кем?
Вопрос был неожиданным. И правильным.
Колесов посмотрел на тёмное окно. В стекле отражались лампа, папки, лицо Лебедева и он сам — усталый человек с карандашом в руке, который уже слишком часто говорил от имени закона.
Он взял ручку и написал третью строку:
Нельзя позволить Колесову стать хозяином закона.
Лебедев молчал. Колесов закрыл папку.
— Теперь год будет тяжёлым.
— Почему именно год?
— Потому что пока все потрясены, они будут соглашаться. Потом начнут считать потери.
— И?
— И собираться.
За окном проехала машина. Свет фар скользнул по потолку и исчез. Колесов погасил лампу не сразу. Он сидел в полумраке и слушал, как в здании МИДа гудят трубы, как где-то за стеной печатает ночная машинистка, как в коридоре осторожно проходит дежурный.
Страна после съезда не стала свободной. Она стала знающей. Это было опаснее для всех. Потому что незнание требует только покорности. А знание, даже неполное, рано или поздно требует выбора.
Глава VIII. Большинство против прошлого