В 1957 году прошлое перестало отступать. Сначала казалось, что оно просто недовольно. Оно ворчало в коридорах, поправляло формулировки, требовало «не раскачивать», «не спешить», «сохранять авторитет», «не давать повода врагу». Оно собиралось в кабинетах после заседаний и говорило не о Сталине — о порядке. Не о страхе — о дисциплине. Не о комиссиях — о перегибах комиссий. Но к весне стало ясно: прошлое не ворчит. Оно считает голоса.
Колесов увидел это по мелочам. Молотов начал чаще говорить с Кагановичем без секретарей. Маленков перестал отвечать сразу и стал возвращать записки с пометкой: «Требует дополнительного согласования». Микоян, обычно быстрый в выборе стороны, стал неопределённо улыбаться и уходить от прямых разговоров. Суслов приносил осторожные идеологические справки, где каждое слово «законность» окружалось тремя словами «партийность», «дисциплина», «ответственность». В МВД и госбезопасности снова начали просить «обобщённые данные» о работе комиссий — не для помощи, а для контроля над тем, кто контролирует их.
Реформы не остановили. Их начали душить согласованиями. Это было хуже прямого запрета. Запрет можно было оспорить. Согласование можно было ждать годами.
Весной Колесов получил от Орлова записку:
Региональные комиссии задерживают выдачу заключений. В ряде областей партийные органы требуют предварительного утверждения каждого решения о реабилитации. МВД на местах не предоставляет полные материалы. Прокуроры жалуются на давление.
Ниже, рукой Орлова:
Саботаж переходит в норму.
Колесов прочитал и положил записку в папку. На обложке теперь стояло:
Пленум?
Вопросительный знак он поставил сам. И каждый день смотрел на него всё дольше.
Повод нашли аккуратный. Не грубый. Не личный. Не такой, чтобы народ мог что-то понять.
На заседании Президиума Молотов взял слово после доклада о ходе реабилитаций.
— Товарищи, — начал он сухо, — мы все поддерживаем курс XX съезда на устранение последствий культа личности. Однако нельзя не видеть, что в последнее время в проведении этого курса появились опасные односторонности.
Хрущёв тут же насторожился. Колесов сидел спокойно. Он ждал. Молотов продолжил:
— Под видом восстановления законности местами подрывается доверие к партии, к органам государственной безопасности, к судебной системе. Комиссии выходят за рамки первоначальных задач. В печати, хотя и ограниченно, появляются намёки, способные породить неправильные толкования. Во внешней политике отдельные товарищи проявляют чрезмерную уступчивость, полагая, что разоблачение ошибок прошлого должно сопровождаться смягчением нашей позиции перед капиталистическим окружением.
Вот оно. Внешняя политика — значит, удар не только по комиссиям, но и лично по Колесову.
Каганович поддержал сразу:
— Правильно. Мы что, всю страну виноватой объявим? Сейчас каждый недовольный пишет: пересмотрите, реабилитируйте, верните. А кто работать будет? На местах секретари уже боятся принимать решения.
Маленков говорил тише:
— Есть и хозяйственные последствия. Возвращение реабилитированных, восстановление прав, имущественные вопросы — всё это требует ресурсов. Мы не можем вести процесс без учёта возможностей государства.
Микоян молчал. Это было важнее слов. Хрущёв не выдержал:
— Вы что предлагаете? Назад в подвал?
Каганович резко повернулся:
— Не передёргивай! Никто назад не предлагает. Но и разваливать партию нельзя.
Молотов добавил:
— Речь идёт о восстановлении коллективности в руководстве. Некоторые товарищи подменяют решения Президиума собственной линией.
Все понимали, кого он имеет в виду. Колесов поднял глаза.
— Назовите.
Молотов посмотрел на него.
— Владимир Юрьевич, я говорю принципиально.
— Принципиальные обвинения без фамилий становятся слухом.
Каганович сказал:
— Хорошо. Назовём. Ты слишком далеко завёл комиссии. Ты давишь на органы. Ты заставляешь аппарат жить в страхе перед архивами.
— Аппарат и должен бояться архивов, если в них его преступления.
— Вот! — Каганович стукнул ладонью по столу. — Слышите? Уже преступления! Уже он судит!
Маленков поморщился:
— Не надо обострять.
Колесов сказал:
— Я не сужу. Я настаиваю, чтобы судили по процедуре.
Молотов тихо произнёс:
— Процедура не должна разрушать политическую устойчивость.
— Политическая устойчивость, основанная на скрытых приговорах, — это отложенный взрыв.